Максим все больше привязывался к Доре, ему уже недоставало ее. Снова и снова он убеждал себя, что не может представлять для нее никакого интереса. Но Дора так была с ним открыта, так льнула к нему, что в конце концов Максим поверил в это чудо.
- Я обожаю тебя, - говорила Дора, заглядывая ему в глаза и словно обжигая ими.
- А я вдвойне, - вторил Максим.
- Я думаю о тебе каждый час, - прижималась она к нему.
- А я хочу тебя видеть каждый час…
- И я… и я…
Дора была искренна. В конце-концов, кто в последнее время назойливо лип к ней? Красавчик с петушиным голосом, не нюхавший пороха… Папины вояки, полагавшие ослепить ее своими подполковничьими звездами… Делец средних лет, набивший мошну в тылу и с купеческим шиком расшвыривающий деньги.
Максим был настоящим: смелым, честным, умным… Она выйдет за него замуж. Пусть у Максима сейчас ни кола, ни двора - наживут. Ей хотелось уйти от мамочкиной ежеминутной опеки, проявить себя в самостоятельной жизни.
* * *
Весна задержалась с приходом. Природа застыла в ее ожидании: затаили дыхание рощи, сады, подремывал Дон, отражая серовато-белесое, почти лишенное красок небо.
…Утром Васильцов проснулся от того, что на пороге его "хлигеля" стоял Пантелеич в подштанниках, нижней рубашке навыпуск и кричал, широко раззевая почти беззубый рот в густой заросли волос:
- Ур-р-р-а-а! Мир! Ур-р-а-а! Победа!
Он обнял Максима, троекратно расцеловал его.
- Считай теперь, с унуком встренусь… Пошли, командир, пол-литру заповедную единым дыхом опорожним! - предложил Пантелеич с воодушевлением.
* * *
Радостно завихрил день Победы Лилю. Никогда еще не была она такой восторженной: обнимала отца, заплаканную тетю Настю, Дусю, кружила маму. Обычная сдержанность изменила ей. Наконец-то, наконец! Хотели, сволочи, истребить нас - так нате ж вам!
Лиля не могла спокойно стоять на месте, ринулась на улицу, в ликующую толпу, пела с теми, кто шагал рядом.
За праздничным столом отец в кителе, со всеми наградами - встал, держа перед собой худыми, прозрачными пальцами наполненную рюмку.
- Дожили до светлого праздника! - тихо, торжественно произнес он.
Изможденный, с лихорадочным блеском глаз, отец, видно, с трудом держался на ногах. Лиля подумал с ужасом: "Не жилец папа".
И тоже встала, разрыдалась. Но отец, поняв этот плач по-своему, сказал:
- Будем, радоваться!
* * *
Вечером 9 мая Максим и Дора пошли на Театральную площадь, здесь играли оркестры, люди пели, танцевали, взметался в небо фейерверк. Он отсвечивал в глазах Доры, цветные волны омывали ее счастливое лицо, поднятое к небу. Переливались всеми цветами радуги фонтаны, тела, атлантов, державших земной шар, лобастая стена полуразрушенного театра, стекла домов.
Максим и Дора пошли аллеей парка, где когда-то принимал полк народных ополченцев секретарь обкома Двинский, свернули в коридор из едва зазеленевших деревьев. Пышными кострами расцветала сирень, приветливо белела бузина. Максим остановился, стал целовать губы, глаза Доры, прошептал:
- Будем всегда вместе.
И Дора, опьяненная этим вечером, ласками Максима, шептала:
- Будем…
На свадьбе, состоявшейся через месяц, со стороны жениха не было ни души - старики Акулина и Пантелеич стеснительно отказались идти. Родичи Спинджаров приехали из Грузии, Москвы, с Урала. За столом оказалось человек сорок, и Максим чувствовал себя примаком, каким-то чужим, случайно затесавшимся сюда.
Все смотрели на его покалеченную руку, обожженное лицо и, он уверен был, удивлялись прихоти невесты: что нашла их изумительная Доротея в этом молчаливом человеке, еще не нажившем даже костюма и сидевшем среди них в армейской гимнастерке с белым целлулоидным подворотничком.
Но они старательно кричали: "Горько!" - и Максим неуклюже тыкался в темный пушок над полными губами Доры и хотел лишь одного: чтобы эта тягостная для него церемония поскорее закончилась.
…Когда на следующий день Максим объявил старикам, что покидает их, они взгрустнули.
- Шибко, Иваныч, мы к тебе привыкли, - признался дед. - Обратно одичаю в бабском обчестве.
Акулина же вздохнула:
- Не золота, болезный, жалаю - шастья.
Глава восьмая
Наконец на углу Социалистической и Кировского студентам выделили долгожданную "коробку", из которой следовало сделать строительный институт.
Лиля сказал отцу: "Сотворим!" Она знала, что в этом здании, исковерканном бомбами, были расквартированы в октябре 1941 года ростовские ополченцы, а значит, был здесь и Максим Иванович. И еще слышала, что идея создания института принадлежала секретарю обкома Двинскому.
Вместе с другими Новожилова разбирала завалы, распрямляла на ручном винтовом прессе скрюченные металлические балки, чтобы пустить их в дело. Ничего себе - производственная практика! "Восстановителей" поощряли, словно резиновыми, пирожками с требухой. Лиле казалось, что она в жизни не ела ничего вкуснее.
Из дневника Лили Новожиловой
"Май 1946 года.
Давно не писала - закрутилась… Хочу об институте.
У нас прекрасные преподаватели. Например, профессор по теоретической механике - Дмитрий Никанорович Горячев. Он невысок, худощав. Ему под 80, а глаза живые, смотрят на все, я бы сказала, с молодым, ненасытным любопытством… Еще до революции на международном конкурсе на лучший учебник и задачник он, послав свои работы под девизом, получил сразу два первых приза.
На лекции Дмитрий Никанорович приходит в неизменной льняной рубашке, вышитой веселыми крестиками на груди и рукавах, в "академической" шапочке. Предлагая студентам задачи, любит говорить образно:
- Представьте себе: муха ползет по вращающемуся патефонному диску…
Или:
- Обезьяна бегает по крутящейся карусели…
Но вот странности: профессор, убежденный женоненавистник, считает, что девушкам не место в нашем институте, и во время зачетов явно занижает им оценки. И еще: дома у него книги лежат в развешанных по комнате… гамаках.
А вот другой преподаватель: смешливый, маленький, полноватый кандидат архитектуры Николай Алексеевич Александров. Он не устает внушать нам:
- Красиво то, что целесообразно…
- В переводе с греческого "архитектор" означает старший каменщик…
Николай Алексеевич хороший художник-график. Мне рассказывали, что, по несчастью, оставшись в оккупации, Александров на службу к немцам не пошел и раскрашивал игрушки для базара.
Николай Алексеевич неподкупно честен. Как-то явились мы к нему домой целой капеллой - заступиться за изрядного лодыря Пашку, чтобы поставил ему зачет:
- Он почти голодает, - желая разжалобить, ныли мы. - А его лишат стипендии…
Николай Алексеевич ненадолго скрылся в какой-то кладовушке и принес оттуда сумку картошки.
- Вот, передайте ему. А зачет поставлю, когда подготовится.
Профессор Николай Семенович Богданов, преподающий стройматериалы, хитро прищурив глаза, иной раз ошарашивает вопросом, вроде такого:
- Почему кошка всегда падает на четыре лапы?
И, не дождавшись ответа, сам же отвечает:
- Потому что умеет перемещать центр тяжести.
Николай Семенович терпеть не может подхалимов. Однажды Вася Петухов на экзамене робко признался, вовсе без задней мысли:
- Я готовился по вашей книге…
Богданов посуровел и отправил Васю "готовиться и по другим книгам".
Курс "Отопление и вентиляция", или, как мы его назвали, "отопляция", ведет у нас гроза института доцент Зиновий Эммануилович Орловский. Лекции его великолепны, он охотно делится книгами из своей домашней библиотеки, но все студенты трепещут перед "Зиной". На экзамене ему ничего не стоит половине отвечающих поставить двойки, невзирая на вопли провинившихся и хмурость начальства.
У Орловского огромный лоб, большие уши. Я несколько раз встречала "Зину" на улице с теннисной ракеткой в руках и каждый раз поражалась: где нашел он среди развалин города корт?
Кроме того, "Зина" неимоверно увлекается международным языком - эсперанто. Некоторые студенты, зная эту его слабость, перед экзаменами заучивают несколько словечек эсперанто, чтобы между прочим ввернуть их. Но плохо подготовленному даже это не помогает.
Меня он, после того, как я оттараторила ответ на два вопроса, спросил "на закуску":
- А на чем в нашей профессии мы должны особенно экономить?
Я недоуменно пожала плечами.
- На электроэнергии, уважаемая, на электроэнергии!
Это было так неожиданно, что я даже хлопнула себя ладонью по лбу:
- Вот балда!
Сказала я это, вероятно, настолько искренне, что "Зина", обычно неулыбчивый, улыбнулся, потребовал зачетку и поставил пятерку.
На радостях я погоняла чаи в нашем сиротском буфете, выпив один за другим три стакана. Только что не урчала от удовольствия. И пошла узнать, когда репетиция в драмкружке, - мы готовили водевиль "Бедовая бабушка"".