- Мало ты, шалаш некрытый, в ссылке маялся, - выведенная из терпения, говорит ему иногда Акулина.
- А что, и мало, - соглашается дед, - дольше был бы, боле поумнел. Тебе б только бранье, жигалка кусачья, - незлобиво заключает он. - Вот слухай, я те передовицу прочту, - он водружает очки: - "О переходе от социализму к коммунизму".
Бабка ворчит:
- Много болтаешь, калатушник. До урожая б дотянуть.
Заметив выскочивший на глазу у деда ячмень, Акулина обеспокоилась:
- Дюже болит?
- Аж в голову вдаряит.
- Взавтре натощак слюной его потри, враз исчезнет.
Она любит лечить: чирей "изводит", обведя его хлебным ножом, ангину - закипятив мед с водкой.
Дед глуховат, поэтому, если порой и не слышит, что ему говорят, делает вид, что все понимает, и в подтверждение вставляет:
- Оно так…
Когда же в сырую погоду вовсе глохнет, то к этому "оно так" для большей убедительности добавляет:
- Ента не иначе…
Самый любимый рассказ Пантелеича о кенаре, спасшем хозяина; он его уже раза три передавал Васильцову:
- Представляешь, Иваныч, хозяин заснул, а хата, главным образом, угаром заполнилась. Кенарь упал ему на лицо, крылья распластал. Хозяин вскочил, выбил стекло…
Иногда дед зазывает Максима в кухню, пропахшую сушеными яблоками, - "трахнуть по маленькой". И здесь не обходится без присказок. Пантелеич ставит себе на большую натруженную ладонь граненый стаканчик с наливкой и начинает, в голосах, представление:
- Рюмочка христова, откеля ты?
- Из Ростова.
- А паспорт есть?
- Нема.
- Ну, тут тебе и тюрьма.
С этими словами дед лихо опрокидывает в рот наливку и смотрит на Максима, ожидая одобрения и ответных действий.
- Сущее дите непосидимое, - снисходительно говорит бабка, скрестив руки на груди.
По утрам она неизменно ходит по воду, приносит ее на коромысле за два квартала, а дед "худобу" кормит, по старой памяти называя так трех красноглазых кроликов, гортает землю, подкапывает ягодные кусты в садочке, срезает с вишен и груш сухие ветки, а потом в сарае точит ножи, клепает цебарку.
Перед сном же неизменно выгоняет из конуры древнего Помпея, и тот ищет себе новое место - в кустах или за конурой.
* * *
Кафедра высшей математики - она обслуживала ряд факультетов - временно, разместилась в здании средней школы.
Вскоре Васильцов познакомился со своими новыми коллегами.
Особняком стоял, потому что приходил только на консультации, профессор Дмитрий Дмитриевич. Он худощав, с белой бородкой клинышком, удлиненным лицом. Жидкие волосы старательно прикрывают лысину. Дмитрий Дмитриевич - гордость и живая легенда города. Он перевел с древнегреческого трехтомник "Начал" Евклида, с латыни - математические работы Ньютона, сопроводив их обстоятельными комментариями. Знал немецкий, французский, английский, итальянский, арабский языки. Сотни работ его печатались по всему свету. Канадский университет в Торонто присвоил ему звание почетного доктора, а Геттингенская академия наук назвала академиком. Однажды во время консультации он сказал студентам, словно подумал вслух:
- Сегодня в тринадцатый раз переделал статью, и, кажется, наконец получилось то, что хотел.
Костромин был учеником Дмитрия Дмитриевича, еще задолго до войны.
- Мы учим добывать истину, - любил повторять слова Дмитрия Дмитриевича Костромин, - и никакая приблизительная болтовня при этом не годна. Только точность и ясность. Только анализ, сила логики и упорство. Но математику надо быть и интуитивистом, колдуном, видеть истину изнутри, отходить от традиционных методов.
Заведовал кафедрой доктор наук Борщев - гривастый, похожий на одряхлевшего, лениво рыкающего льва. Было Борщеву за пятьдесят, но выглядел он много старше.
Аспирант Борщева весельчак, с волосами торчком, рыжеватыми бачками, великий доставала Генка Рукасов, дымя папиросой, но не затягиваясь, картавой скороговоркой вечно рассказывал какие-то ухарские истории о своих фронтовых приключениях. При этом в самых, как ему казалось, смешных местах Генка быстрым движением острого языка озорно прикасался к верхней губе, мол: "Ну как? Повеселил я вас?" Любимое выражение Генки: "Это даже обязьяна сообразит!"
Рукасов с готовностью поддакивал во всем Борщеву, бросался исполнять любые поручения шефа, не забывая при этом о себе.
Был и еще один аспирант, Макар Подгорный, малоразговорчивый, угрюмоватый малый с волосатыми руками, тяжелым подбородком и насупленными белесыми бровями; руководитель у него - доцент Наливайченко, - тоже молчун, но знаток своей науки. Его Максим видел очень редко. Воротничок армейской гимнастерки не сходился на короткой загорелой шее Подгорного. В профиль Макар похож на римского гладиатора, какими их изображали на марках и в школьных учебниках, - с прямой линией лба и носа. Чем-то напоминал этот Макар Васильцову комбата Аветисяна.
Однажды Максим был на консультации, которую проводил Подгорный со студентами. Вел он ее спокойно, очень четко, нет-нет да говорил: "А какая конкретная реализация данной формулы?" - и солидно излагал эту реализацию.
* * *
С Дорой Максим встретился неожиданно. На Буденновском проспекте, у развалин "черного магазина", вдруг затормозил и остановился трамвай. Из его двери выпрыгнула Дора и, распаленная, стремительно подбежала к Васильцову, задумчиво идущему по тротуару.
- Я вас увидела и попросила водителя… Теперь вы от меня не убежите! - выпалила она.
- Да я и не собираюсь… - ошеломленный этим напором, ответил Максим, с досадой подумав, что он сегодня недостаточно тщательно побрился.
Они пошли к Дону. По всему чувствовалось, что Ростов снял суровую гимнастерку. Исчезли мешки с песком у витрин, смыли со стекол бумажные переплеты, зеленели оставшиеся в живых деревья и совсем молоденькие, недавно высаженные; веселыми, горластыми стайками торопилась куда-то молодежь, а над рынком повис извечный крик:
- Ванель, кому ванель!
Максим и Дора спустились к набережной. Река величаво катила волны, словно радуясь, что наконец-то освободилась от тяжкого груза трупов.
Справа виднелись развалины шиферного завода, где когда-то засели в ожидании атаки ополченцы, а хлипкий мостик, в тени которого ползли они по льду, исчез, будто унесенный к Азовскому морю.
Вероятно, то, что Максим еще заикался, заставляло его говорить мало. Дора же щебетала без умолку, глядя на него темными, влажноватого блеска, глазами, и при этом пушок над полными губами то - смеялся, то дразнил, и Максим старался на него не смотреть.
Голубело небо, редкие оживленные тучки проплывали над Доном, городом, леском Задонья, обещая покой, спеша на запад, чтобы влиться в последние дымы войны.
Дора говорила, что она скучала без него, но верила, что они еще встретятся, а потом затащила Максима к себе домой.
…Дора всегда была окружена поклонниками самых разных возрастов и толков, всегда помнила, что она неотразима, разрешала любоваться собой, но под неусыпным оком Сусанны Семеновны ограничивалась вечеринками в их доме да поцелуями на Пушкинской.
Однако в ней все более вызревала мысль, что Васильцов - это именно то, что ей надо. Вспоминая визиты к нему в госпиталь профессора, Дора решила, что Васильцов определенно станет ученым, возможно, профессором, и незачем ждать, чтобы та лупоглазая кикимора, что смотрела на Максима такими влюбленными глазами, перехватила его. Да и замужество даст право при распределении остаться в Ростове.
Сусанна Семеновна сначала и слышать не хотела о "жалком инвалиде", говорила, что ее дочка может рассчитывать на иную партию, по крайней мере, на замнаркома, но потом, тоже все прикинув, скрепя сердце, сказала:
- Ну, тебе видней…
Роман Денисович, никогда и ни в чем не перечивший жене и дочери, поддакнул:
- Вполне достойный человек, - имея в виду лишь возможное появление у них в гостях старшего лейтенанта.
Дом Спинджаров был полной чашей. Этот старинный особняк, с потолками пятиметровой высоты, забитый старинными вещами, охранялся во время оккупации старшей сестрой Романа Денисовича и был спасен ею от разорения.
На стенах висели ковры, картины, в буфете сверкал хрусталь - все это перекочевало из подвала на свои прежние места и показалось сейчас Васильцову чудом среди ростовских развалин.
Подполковник - в полосатой пижаме, шлепанцах, тщательно выбритый, с глубокими полукружьями под глазами - встретил Максима радушно, как давнего знакомого. Сусанна Семеновна была сдержанной, но вполне корректной, только временами останавливала на нем долгий взгляд.
Максима усадили за стол, начали угощать яствами, каких он в жизни не едал. Здесь были розоватая лососина, нежнейшая ветчина, слезящийся балычок. Васильцов только диву давался - откуда такая благодать?
Дора подняла бокал с искрящимся шампанским и, прикоснувшись к бокалу Максима, так что по всей квартире пошел мелодичный звон, произнесла:
- За наших защитников!
…С этого дня начались их частые встречи. Максим и Дора вместе ходили в театр, на прогулки, однажды Максим даже пригласил ее в свой "хлигель". После этого посещения дед сказал Максиму ободряюще:
- Хороша краля, повсеместно.
Акулина пожевала губами и, не желая обидеть, все же пробурчала:
- Не нашего полету, больно чепурна…
Максим и сам понимал, что не его полета, удивлялся, что же она в нем нашла? У нее был широкий выбор. Может быть, душевные качества? Но и о них он был невысокого мнения.