Анатолий написал "на славу" раздельно, от "на" протянул хвостик так, что можно было принять и за одно слово.
"Обнимаю и крепко целую. Твой гвардии капитан Тота".
Так звал его в детстве покойный отец.
Анатолий надписал адрес и передал письмо Оле.
- Разыщи маму, Анастасию Михайловну Вам у нее будет хорошо.
Он достал из планшета пачку денег, положил на стол.
- Это на первое время.
Потом написал еще одно письмо - начальнику пересыльного лагеря, - что он, гвардии капитан Жиленко, служил вместе с женой, Ольгой Скворцовой, в артполку под Сталинградом, ручается за нее, и поставил номер своей нынешней части.
Они вышли на порог. По дороге все шли и шли на восток освобожденные, на запад - войска. Анатолий порывисто обнял Олю. Она закрыла глаза и, когда Анатолий ее отпустил, мгновенно почувствовала надвигающееся одиночество.
Жиленко отвязал коня, легко вскочил в седло. Перегнувшись, еще раз поцеловал Олю и поехал крупной рысью.
Вот так, влитым, сидел он и тогда, в неимоверно далекой жизни, когда полк только формировался, а девчонка стояла на пороге санчасти.
Оля долго глядела ему вслед. Молила: "Оглянись, если оглянешься, мне еще будет хорошо". Но он не оглянулся.
Оля продолжала стоять на крыльце. Тяжело нависло, давило чужое небо. Нет, не поедет она к его матери, не захочет ее обманывать, а правду открыть не сможет… Не будет портить жизнь Анатолию…
Жиленко ехал рысью. В ноздреватом снеге, порывах ветра с моря, проворных тучках на небе чувствовалось приближение весны.
Проклятые фашисты, думал он, сколько бед они принесли людям. Но ничего, наступают их последние сроки…
Оля была предельно честна. Беспощадна к себе. Она ведь могла бы сказать, что ребенок не ее. Нет, не могла! Потому что очень правдива. Но сумеет ли он возвратить Олю к жизни? Хватит ли у него для этого тепла и терпения? Хватит, он уверен, что хватит.
Навстречу мчался на коне встревоженный ординарец;
- Товарищ гвардии капитан, вас вызывает командир полка!
Глава шестая
Из дневника Лили Новожиловой
"2 января 1945 года.
Жду счастья. Где же оно? Неужели схоронила после свидания с Максимом Ивановичем в госпитале?
Новогоднюю ночь провела во Дворце пионеров на студенческом балу. Инка бешено танцевала, Даже каблук отлетел. Я дурачилась: надела мужскую шляпу, сдвинула на кончик носа чьи-то очки-колеса, ходила, семеня, как Чарли Чаплин. Инка никогда не хочет выглядеть смешной. А мне начхать!
Что-то лепетал рядом Вася Петухов. Краснел, потел и продолжал лепетать: "Да я тебя, да ты меня…" Я только отмахивалась. Бог мой, это и все, что дарует мне судьба?
Наверно, так и умру вековухой. Нет, не может быть, где-то ходит мой суженый… Если бы я могла влюбиться до потери сознания! Не смогу! Весь душевный запас истратила на Максима Ивановича. Петухов - милый ребенок, краснеющий по случаю и без случая. Чистый, неиспорченный. Но мне совсем не нужен. Давно бы резко оттолкнула. Но смотрит преданными глазами - язык не поворачивается".
"22 апреля.
Постарела еще на один год. Да когда же я влюблюсь, черт подери! Когда влюблюсь без ума?
А весна поет голосами птиц, солнышко томит…
Счастливейший день! Наши войска с двух сторон ворвались в Берлин. Это мне именинный подарок! Мама испекла пирог. Мне, папе и Победе. Пришла белая как лунь тетя Настя вместе с дочкой, возвратившейся с фашистской каторги. У Дуси отечные ноги, отечное, землистого цвета лицо. Выглядит лет на 10 старше своего возраста. Глаза печальные, как у больной мыши. Молчаливая.
Инка притащила красную тушь, кусочек ватмана и справочник по математике!"
Глава седьмая
Сначала выписали из госпиталя Вадика, и сестра Тина оплакала ямочки на лейтенантских щеках, затем Палладия Мясоедова - его отправили в резерв. Перед уходом, уже обмундированный, затянутый блестящим светло-шоколадным ремнем, Палладий, пожимая на прощание руку Максиму, сказал:
- О матери я тогда скверно…
- Успешной вам службы, товарищ капитан, - пожелал ему Васильцов.
К Роману Денисовичу продолжали приходить жена с дочерью, и Дора все старалась выйти из палаты вместе с Максимом, и рассказала ему все, что могла, о себе, и выспрашивала его. Перед тем как забрать домой отца, она дала Васильцову свой адрес, улыбнувшись при этом со значением:
- Рады будем видеть вас у себя.
Но Максим подумал, что, конечно же, к ним не пойдет, зачем он нужен такой красотке? Да и ее мать была к нему явно не расположена.
Васильцов промаялся в госпитале до оттепели, когда очистился ото льда Дон, а на ветках деревьев забелели выпушки почек. Еще дважды приходил к нему профессор Костромин, и они договорились, что Васильцов поступит в аспирантуру.
Готовя Максиму документы к выписке, Шехерезада, поглядев на него проницательно, сказала предостерегающе и вроде бы даже с ревностью:
- Ох, старший лейтенант, не попадите в силки. Мы такие мастерицы плести их и расставлять.
Неужто она имела в виду Дору?
Нянечка Гашета, когда Максим, еще задолго до выхода из госпиталя, спросил, не знает ли она, кто мог бы ему сдать комнату, пообещала узнать, а за день до выписки принесла добрую весть:
- Через двор от меня соседи хлигель сдают. Отменные, скажу тебе, старики. Из станицы перебрались еще до войны.
- А где вы живете?
- За Сельмашем…
Далековато, но на первый случай… Так, вместе с Гашетой, и пришел Максим к владельцам "хлигеля".
В глубине узкого небольшого двора стоял белый саманный домик с синими ставнями, а к нему притулился флигель, а точнее, летняя кухня. Когда Максим и Гашета, звякнув кольцом зеленой калитки, вошли во двор с дорожкой, выложенной кирпичом, их лениво, хрипло облаял из конуры старый пес.
На деревянном пороге домика появился усатый дед, в ватных штанах, заправленных в валенки, подшитые красной резиной, в распахнутой телогрейке поверх армейской гимнастерки.
- Цыц, Помпей! - приказал дед псу, и тот умолк.
В теплой чистой комнате их встретила дородная старая женщина. Голова у неё была повязана ситцевым, в горошек, платком.
- Встречайте фатиранта, - сказала Гашета, - ни жаны, ни дитев, ни имущества - одни раны.
Они сладились в цене - удивительно малой, - и дед повел Максима в его новое владение. Здесь тоже было тепло, стояли простой скобленый стол, деревянная кровать, две табуретки. На окне с занавесками - цветы в горшочках ("Как у Фени", - подумал Васильцов). Ему все и сразу во "хлигеле" понравилось.
Дед, звали его Пантелеичем, сел на табуретку, сдвинув на лоб очки так, что они оседлали две бородавки, пожаловался:
- Одичал я вовсе… С бабой-то о политике как след не погутаришь. А я все чисто города у Европе знаю, и где какой хронт идет…
Пантелеич подергал обвисший зеленовато-рыжий конец уса.
- Внука с хронта ждем… Главным образом, летчик он героический…
Прожили дед с бабкой вместе, оказывается, почти пятьдесят лет, и было у них три дочери, два сына и до десятка внуков и внучек. Все в люди вышли. И старший - инженер Ростсельмаша - эвакуировал родителей вместе с заводом. А без них здесь "налетела пасека чертова", все порастаскала, испакостила.
- Возвратились с окувации, пришлось возиться, как жуку в дерьме, все восстанавливать…
Максим вскоре и сам убедился, что дед на все руки мастер: и шкаф починит, и на кадушку обручи набьет, и колесо для тачки сладит, и бредень сплетет. Даже соорудил, буквально из ничего, токарный станок в сарайчике, покрытом толем.
- Эт што. Мне четырнадцать годков сполнилось, когда я саморучно, в станице главным образом, молотилку спроворил, - не без хвастовства сообщил он.
А когда узнал, что Максим стал аспирантом, почтительно произнес:
- Наука, она усе превзойдет.
Дед охотно, со смаком читал вслух медицинские, астрономические книги, любил пересказывать бабке Акулине исторические романы: о Пугачеве, аргонавтах, египетских фараонах. В таких случаях бабка, что-то штопая, зашивая, готовя обед, скатывая кудель для вязки, нет-нет да и ввертывала:
- Дворяне усе из дряни…
- Не суйся в ризы, коль не поп…
Или тихо заводила старинную, с грустинкой, казачью песню, что те певали, уходя в поход:
Ай, со тиха-то Дону
Да вот, донские, ну, казаченьки…
Ай, ты прости же, ты прощай,
Да вот, батюшка, славный тихий Дон…
Поет, а сама пригорюнится, наверно, вспоминает о своих детях и внуках на войне.
Дед же любил проводить "политинхвормации". Целый час вслух и с выражением читает он бабке подряд все первомайские лозунги из газеты. С выкриками, комментариями, подменяя некоторые слова. Написано в газете "женщины", а дед читает: "Бабы! Овладевайте прохвесией мужей".
- Когда только войне убойной конец? - вздыхая, опрашивает Акулина и что-то шепчет, крестится и опять закручинивается.
- А энта война так долго длится, главным образом, потому, - поясняет Пантелеич, привычным жестом сдвигая очки на бородавки и хитро прищуриваясь, - что бог твой не знает, кому подмогу дать, как встрять.
Он воинственный атеист и не скрывает этого.
- Папа римский - той молится за немцев, итальянцев, а митрополит за нас. Вот у бога ум раскорячился, он войну и затянул. Кабы раньше обчество Сталина послухало, все, как он говорит, делало, войну б закончили быстро.
И это несмотря на то, что в тридцатом его, крестьянина-середняка, по недоразумению раскулачили и он полтора года, как говорит, "был в далях". А потом сын купил им домик.