- Эк, радость!.. Да я тогда и была честная, когда голодала… Так от честности я и на улицу пошла!.. Потому всякому человеку жить хочется, а не… Что ж, я скажу, правда- и на улице не мед, я и не радовалась, когда на улицу пошла… А все-таки… Я вот, говорят, хорошенькая!- улыбнулась Иванова.
- Очень вы хорошенькая,- с умилением сказала Саша.
- Вот… чудачка вы!.. Так, ведь, красота- дар Божий, говорят… счастье… Что ж мне с этим счастьем так бы и сидеть да думать: сошью вот это, а там надо юбку для офицерши перешить, а потом лиф кончать, а потом еще… что принесут, а там состарюсь, все лифы перешивать буду… и так до могилы… и в могиле, должно быть, по привычке пальцами шевелить буду… А там на кресте хоть написать: честная была, честная померла,- извините, что от этого никому ни тепло, ни холодно!.. Ха!
Саша молчала. Ей было грустно, точно померкло что, а в то же время стало и легче на душе.
Иванова помолчала опять, а когда заговорила, то голос у нее был нежный и мечтательный.
- Я понимаю, если всю эту муку есть для кого терпеть… или там задача в жизни какая есть… А нам ведь только и радости в жизни- нацеловаться покрепче!..
- Будто?- отозвалась рябая так неожиданно, что Саша вздрогнула.
- Да, может быть, у кого и другие радости есть, ну… и слава Богу- его счастье!- радуйся и веселись!.. А какая у меня, например, или вот у нее,- показала она на Сашу,- или у Кох…
Кох опустила работу на колени и смотрела на них тупо и скучно.
- А?
Рябая молчала.
- И кто от меня может требовать, чтобы я, дура темная, свою одну радость- красоту и молодость засушила так… ради спасения одного?.. Ты мне укажи, для чего, для кого, дай такое, чтобы я от спасения моего так вот прямо и радость почувствовала, чтобы мне, спасшейся, жить легче стало! Вот!.. Таких, чтобы так, для Бога, вериги носили, может, на всем свете два, три, да и те не здесь, а где-нибудь на Афоне спасаются… А всем…
В это время отрывисто звякнул и задребезжал колокольчик в коридоре…
И сейчас же Кох встала, аккуратно сложила шитье и стала стлать постель. Проснулась и Сюртукова, и рябая тоже встала, потягиваясь.
- Ну, вот и бай-бай!- засмеялась Иванова.- Черти, электричества жалко!
- А мне спать-то еще неохота,- не поняв, сказала Саша:- посидите душенька.
Иванова с насмешкой на нее посмотрела.
- Неохота!.. Мало ли чего тут неохота!.. Такой тут порядок. Что, не нравится? Ложитесь, а то Корделия наша придет!..
- Чего?- не разобрала Саша.
- Кордeлия, Корделия Платоновна… надзирательница наша,- пояснила Иванова.
- Пора спать, - сказала в дверях скрипучая дама.
- Сейчас,- вяло отозвалась Иванова.
Через минуту уже все лежали под несгибающимися твердыми одеялами. Кох сейчас же захрапела.
- Ишь, дьявол добродетельный! - со злостью сказала о ней Иванова.- Ско-олько в ней этой самой добродетели!
Электричество разом потухло. Раскалившаяся дужка еще краснела в темноте, и слышно было слабое придушенное сипение.
А когда это сипение затихло и воцарилась совсем мертвая тишина, робкий голос, который самой Саше показался странным, произнес во мраке:
- А если у меня есть для чего… это самое?…
- Дура!- отозвался с непоколебимым презрением сиплый и глухой бас.
VIII
Саша притихла. Опять по давешнему через окна падали на потолок полосы колеблющегося света, было темно и тихо.
Саша смотрела в темноту под соседней кроватью, а перед нею роем кружились и плавали лица, образы и мысли дня. И уже совершенно определенно и понятно ей дорогим выплывал образ студента Дмитрия Николаевича.
"Имечко какое милое,- думала Саша:- Митя… Митенька… А что ж, и правда: все мы одинаковые… и та, что по-французски смеялась, и Полынова… все одно! У каждого грех есть и каждый может свой грех перед Господом замолить, перед людьми исправиться… Ну, была девкой… что ж… буду честная, как все… не грешней! И коли он меня и вправду любит"…
"А любит?"- вдруг с испугом спросила она себя и побледнела.
"Не любил, так и не хлопотал бы… А может, из жалости?.. Нет, сам говорил, что цены мне нет, что- красавица… А что девкой была, так я слезами то отмою… А уж как я любить буду… Миленький мой, красавчик мой золотой!"
И поплыло что-то светлое, радостное. Темнота наполнилась золотыми искорками и кругами, они жались и разбежались, разлилось золотое море. На глаза набежали слезы; Саша сморгнула их и все думала, не отрываясь. Все существо ее переполнилось горячим чувством беспредельной любви и могучего желания счастья. Вся она дрожала мелкой дрожью от бессознательной силы, красоты и молодости.
Было темно и тихо, и во всем громадном мире для Саши были только двое: она сама и человек, которого она любила. И не было больше ни раскаяния, ни страха перед людьми, которые что-то старались с ней сделать, не было прошедшего, а было только желание счастья.
IX
На другой день Сашу перевели в женскую частную лечебницу, куда набирали сиделок откуда угодно, потому что труд их был тяжел и опасен и не давал ни радости ни денег.
А дня через три Дмитрий Николаевич Рославлев ехал на извозчике в эту лечебницу. Ему было холодно и почему-то досадно. Всегда он посещал кафе-шантаны, трактиры, бильярдные и публичных женщин, но никто не интересовался его частной жизнью, а история с Сашей вдруг стала известна всем и всех заинтересовала. Тот самый господин, пожилой чиновник, которого он просил за Сашу, с удовольствием рассказал об этом при первом удобном случае. Узнали и его родные. Они были воспитанные люди и не сказали ему, и он знал, что не скажут ни одного слова, но по страдающему лицу матери, по тревожно-любопытным взглядам сестры и тому неприятному сосредоточенному молчанию, которое внезапно воцарялось при его появлении, Дмитрий Николаевич видел, что им все известно и что они недовольны им. А всего неприятнее было Дмитрию Николаевичу то, что над ним начали подшучивать товарищи, и, не смотря на свои убеждения, он чувствовал, что это достойно шутки.
Конечно, если бы с ним стали спорить, он совершенно справедливо ответил бы, что не только не смешно, но даже очень хорошо, что он помогает человеку выбиться из дурной жизни, что так и следует поступать. Но в тоже время он чувствовал себя так, как будто к нему прилипло что-то грязное и пошлое.
"Надо непременно кончить эту глупую историю!"- думал Дмитрий Николаевич, хватаясь за сиденье, когда санки забегали на поворотах.
Оттого, что погода была хороша, светла и морозна здоровым, бодрящим морозцем, все люди имели веселый и бойкий вид, и такой же вид был у самого Рославлева. Но ему казалось, что в нем есть и всем видно что-то дурное.
"А как она мне руку… тогда!" - с неопределенным чувством жалости и сознания, что он достоин этого, подумал Дмитрий Николаевич.
Больница была совсем старое, мрачное, облупленное здание. Старый швейцар, почему-то пахнущий канифолью, отворил дверь Рославлеву и принял его шинель.
- Вам кого?- спросить он, шамкая.- Нынче приема нет.
- Знаю, знаю, - заторопился Дмитрий Николаевич.- Я по делу; мне нужно видеть сиделку Козодоеву.
- Такой у нас нет,- ответил швейцар и полез доставать с вешалки его шинель.
Дмитрий Николаевич испуганно придержал его за рукав.
- Она недавно, вы может быть, не знаете!
- А может и то,- равнодушно ответил швейцар.- Вы наверх пройдите, там скажут.
Дмитрий Николаевич торопливо поднялся по широкой, но темной лестнице.
Швейцар что-то пробормотал.
- А, что?- поспешно переспросил Дмитрий Николаевич, останавливаясь с приподнятой на ступеньку ногой.
- Много у нас их тут, говорю, всех-то не упомнишь,- повторил швейцар равнодушнее прежнего.
- Ну, да… конечно, - торопливо согласился Дмитрий Николаевич, осклабляясь.
И улыбка у него вышла какая-то подобострастная.
"Черт знает, что такое!- с мукой в душе подумал он, поднимаясь дальше. - Я, кажется, начинаю бояться всех… Точно я сделал что-то такое, за что у всех обязан прощения просить. А ведь я очень хорошо сделал… лучше всех сделал!.."
Он прошел три площадки и на четвертой столкнулся с Сашей.
Она видела в окно, как он подъехал, и с замирающим сердцем, радостно испуганная, выбежала навстречу.
И оба они покраснели разгоревшимся молодым румянцем.
- Не ждали?.. Здравствуйте, - сказал тихо, точно заговорщик, Дмитрий Николаевич.
Он почему-то ждал, что Саша, как и в первый раз, заробеет, но Саша легко и радостно взглянула прямо ему в лицо и ответила:
- Как можно… Здравствуйте!
На лестнице никого не было, швейцар тихо копошился внизу, наверху лестницы тихо и спокойно тикали часы, раскачивая большой желтый маятник.
И вдруг что-то странное, влекущее протянулось между ним и розовыми, слегка раскрывшимися губами Саши, и прежде чем Дмитрий Николаевич понял, что он делает, он уже почувствовал, что не может не сделать, и, весь замирая от невыразимо приятного, свежего, боязливо-радостного чувства, нагнулся, и губы его будто сами нашли мягкие, холодноватые губы Саши и придавили их, раскрывая твердые ровные зубы, и что-то горячее отдалось во всем его теле.
На глазах у Саши выступили слезы, но глаза блестели, как черные вишни.
- Сюда… пойдем,- тихо сказала она, тупясь.
И не он, а она уже повела его в конец коридора и посадила на холодный, твердый диванчик.
- Разве можно? - почему-то шепотом спросил Дмитрий Николаевич.
- Можно, - таким же дрожащим голосом ответила Саша.