- Что вы!- вспыхнул студент.
Это было новое, стыдное и приятное ощущение.
- Козодоева! Вы куда?- крикнула сверху надзирательница.- Этого нельзя!
От негодования у нее вышло: "нельса!"
- Я… еще приду… непременно приду! - весь красный и растерянный, почему-то ужасно боясь надзирательницы, торопливо пробормотал студент, сильно пожимая руку Саши.
Саша молчала и глядела на него бессмысленно блаженными мокрыми глазами.
- Ступайте назад! - крикнула надзирательница.
Когда студент шел по улице, у него было какое-то странное чувство, будто он сделал не то, что было нужно, и в душе у него была чуть-чуть тоскливая тревожная пустота; то же самое чувство, которое было у Саши, когда она отошла от Любки, плакавшей за роялем. Но у него это чувство было мучительнее и сознательнее.
"Но ведь я же поступил с нею хорошо… вообще… и никто, - с удовольствием подумал он, - из моих… знакомых не сделал бы этого!"
И это соображение, бывшее искренним и уверенным, обрадовало и успокоило его.
VI
Как у громадного большинства мужчин любовь начинается с физического влечения, так у женщин она проявляется идеализацией достоинства мужчины. И чем женщина более угнетена и обижена нравственно, тем больше склонна она к идеализации и любви. Если женщины дурного поведения редко любят искренно, то это только оттого, что мужчины подходят к ним так, что не остается места ни для какого чувства, кроме самого грубого ощущения. И у тех из них, которым не пришлось любить до своего падения, именно после него способность к идеализации и любви вырастает в более чистом и сильном виде, чем у так называемых порядочных женщин, ожидающих себе мужа постоянно и постоянно треплющих свою душу в попытках любить.
Как только студент принял живое, человеческое участие в Саше,- такое, какого ей недоставало в жизни, так сейчас же забитая потребность любви вспыхнула в ней с захватывающей силой и вылилась в бесконечно покорное обожание этого человека, как самого лучшего в мире. Все в нем, от голоса, прически, мундира до смысла слов и поступков, казалось Саше невыразимо прекрасным, благородным и вызывало в ней сладкий, умиленный, всю душу вытягивающий восторг…
В приемную она вошла, шатаясь, как пьяная, все с тем же бессмысленно-блаженным лицом, почти не слыша, что выговаривает ей надзирательница.
- Это черт знает что такое! Вы, кажется, воображаете, что вас взяли сюда исключительно для вашего удовольствия? Для своих любвей можно было и не покидать… вашего прелестного института!- со злобой и насмешкой кричала надзирательница.
В приемной по-прежнему было много людей, и они опять мелькнули, как-то не попав в сознание Саши, но когда она уже была в дверях, раздался такой дикий крик, что Саша остановилась как вкопанная.
Все поднялось и засуетилось.
- Подлец ты! Подлец!- истерически кричала худая и бледная, с отвисшим толстым животом Полынова.
Ее жидкие волосики водянистого цвета растрепались, голубая ленточка свалилась на лоб, а лицо пошло красными пятнами. В решительном исступлении, она всем телом кидалась на приземистого мужчину в черном сюртуке и все вытягивала длинные крючковатые пальцы к его черноватому лицу с бегающими бойкими глазами. Мужчина в сюртуке слегка отстранял ее локтем, вовсе не смущался, хотя и притворялся смущенным, и даже как будто был рад скандалу.
- Полегче, полегче-с… потише, Авдотья Степановна! Помилуйте-с… здесь не полагается!- насмешливым говорком произносил он, отступая к двери.
- Изверг!
- Что? Что у вас такое? Это что за безобразие? Полынова! Как вы… молчать!..- кидаясь к ним, закричала надзирательница.
- Не могу я молчать!- отчаянно завопила Полынова.- Он… он меня погубил, проклятый! Он мне сам говорил: "брось эту жизнь, я тебя обзаконю,.." деньги взял!
- Какие деньги?- вскинулась надзирательница.
Вокруг стеснилась толпа, многие даже на стулья повставали, чтобы лучше видеть.
Мещанин в сюртуке немного смутился, нос у него закраснел, а глаза забегали низом.
- Это так можно все говорить!- пробормотал он, оглядываясь кругом исподлобья.
- Какие деньги?.. Мои!.. Кровные триста рублев! Как одна копеечка… - хлипающим голосом и все нелепо шевеля пальцами перед лицом мещанина, точно желая вцепиться ему в бороду, которая была скверно выбрита, вопила Полынова.
- Он взял у вас триста рублей? Когда?
В толпе послышались и смеющиеся и негодующие голоса.
- Он, проклятый… жениться обещал… с тем и деньги взял! Ты, говорит, в исправительное, чтобы скверну… скверну очистить… а я на эти деньги торговлю… а опосля… Обманул!- вдруг пронзительно закричала Полынова и как-то сразу, всплеснув руками, как мешок, осела на пол к ногам обступивших людей.
- Ай, батюшки!
- Вот так история!
- Ты это что же, голубчик!- беря мещанина почти за ворот черного сюртука, с сердитой веселостью спросил полный, хорошо одетый, с пушистой, светлой бородой господин, тот самый, который пришел к Ивановой.
Мещанин злобно оглянулся и вывернулся движением скользких тонких лопаток.
- Вы не хватайтесь!- угрожающе пробормотал он.- Я за их поклепы не ответствен… Жениться я, может, и точно хотел… Это что говорить… Потому как питал я такое чувство… А… все, значит, смеются: ты на такой женишься!.. тоже при своем самолюбии… Нам тоже нежелательно!..
Полынова, сидевшая на полу с тупым и ошалевшим взглядом, вдруг сорвалась и изо всей силы вцепилась в полу его сюртука, но мещанин ловко отскочил, и Полынова звонко шлепнула худыми ладонями по гладко крашенному полу.
- Прокл…- прохрипела она, стоя на четвереньках.
- Да деньги-то ты взял?- настаивал господин с бородой.
Но мещанин вдруг нахохлился.
- А вам что?- вызывающе ухмыльнулся он. - Вы видели? А не видели, так и соваться нечего!.. Да если бы и отдали они свой капитал кому, так в том их добрая воля… Как любимши, я им, может, больше, чем на триста рублев, денег переносил…
- Врешь, врешь, подлец!- захрипела, теряя голос, Полынова.- Сам с меня тянул… проклятый!..
Вдруг она замолчала, стиснула зубы и уставилась на всех таким странным, наивно-удивленным взглядом, что от нее отшатнулись, и даже мещанин опасливо замолчал…
- Чего ты?- спросила Иванова наклоняясь.
Зубы Полыновой стучали, она судорожно разводила руками по полу и вдруг ухватилась за живот и закричала тоненьким пронзительным голосом.
- Да она рожает!- крикнул кто-то и совершенно глупо захихикал.
Сразу все заговорили и задвигались. Послышались советы, сожаления, и кто-то побежал зачем-то за водой. Господин с бородой хотел опять захватить за шиворот мещанина, но тот плюнул, надел шапку тут же в комнате и с обиженным видом пошел вон.
- Это уж Бог, знает что такое!- возмущенно бормотал он.
Подымавшийся снизу по лестнице дворник тупо посмотрел ему в спину.
VII
К вечеру, когда все мало-помалу успокоилось, когда зажгли огонь и все разошлись по своим комнатам, Саша сидела на своей кровати с хорошенькой Ивановой. Сюртукова опять, хоть и не полагалось спать раньше времени, тихо похрапывала, опершись головой на столик. Рябая неподвижно сидела спиной к Саше, но по ее спине Саша и Иванова чувствовали, что она их слушает. Кох в дальнем углу шила что-то у свечки. Было тихо.
- Мы в этой палате, - говорила Иванова, смеясь одними глазами,- все "новенькие", которые еще к делу не пристроены, а то у них тут скоро… Даром кормить не будут…
- А вы как сюда, душенька, попали?- робко спрашивала Саша и сама удивлялась, какая она тут стала тихая и ласковая.
- Да так,- весело засмеялась Иванова, встряхивая волосами:- надоело по улицам шляться… устала… Поживу тут, отдохну… Как к работе приставят, уйду.
- Куда?- еще робче спросила Саша.
Ей было странно и даже неприятно слышать, что и отсюда уходят.
- Да куда… Туда, откуда и пришла! - звонко и нисколько не смущаясь, ответила Иванова.
Саша смотрела на нее с недоумением.
- Чего ж вы удивляетесь? Неужто ж мне и вправду здесь исправляться? - делая комически большие глаза, спросила Иванова.
- А зачем же вы и пришли, как не для того.
- Да уж не за исправлением!.. Бог с ними, что у них святости отбирать… Самим им она очень пригодится… Вас кто принял?
- Дама… красивая такая… брюнетка… не знаю…
- Фон-Краузе, - глухо отозвалась рябая, не поворачивая спины.
- То-то и есть,- засмеялась Иванова, как показалось Саше, даже радостно:- у этой Краузе любовников не оберешься… а тоже… исправляет… Ну их к черту!.. Все они один другого грешней, коли правда, что есть грех на свете!..
- Ну-у…- недоверчиво протянула Саша, но ей приятно было слышать и охотно верилось этому.
- Вот и ну!.. С ихними же мужьями мы гуляем, пока они нас спасают! У этой Лидки Краузе, что ни туалет, то и тысяча, а для спасения… Ради мужчинок же одеваются да оголяются, а что денег за это не берут, так только потому, что свои есть! Спасают!.. Было бы от чего!..
- Да как же, - застенчиво пожала плечами Саша.
- Что, как же?.. Лучше бы от голода да от тоски спасали, когда я в магазине платья шила, целый-то день спины не разгибая… за четыре рубля в месяц! - со странным для ее мягкого красивого личика озлоблением говорила Иванова.
- Я тоже в магазине была прежде,- с тяжелым вздохом проговорила Саша.
Иванова помолчала.
- Исправляться… было бы хоть для чего,- заговорила она, глядя в сторону:- ну, вот я исправлюсь… ну… а дальше что?
- Честная будете, - с убеждением проговорила Саша.
Иванова с веселым озлоблением всплеснула руками.