В коридоре было так же пусто и тихо, как и на лестнице. Только в соседней палате кто-то тяжело ходил взад и вперед, то приближаясь, то удаляясь, шаркая туфлями, и каждый раз, доходя до двери, звучно плевал куда-то.
И опять, точно повинуясь какой-то посторонней, могучей торжествующей силе, Дмитрий Николаевич обнял Сашу и, весь дрожа и замирая, стал целовать ее в губы, вдруг ставшие такими горячими, что почти жгли. У самого его лица были ее черные, блестящие, не то лукавые, не то таинственные глаза, и от ее порозовевшего лица, совсем не похожего на то накрашенное и сухое лицо, которое знал Дмитрий Николаевич, пахло чем-то свежим и невыразимо приятным.
- Этого… уж… нельзя… тут!.. - полушепотом, но счастливым и лукавым голосом говорила Саша по одному слову между поцелуями и вся тянулась к нему, прижимаясь упругой грудью и маленькой рукой.
- Можно… можно… - так же лукаво повторял он ее слова.
Кто-то шел по лестнице. Сверху спустилась худая и бледная, с очень ласковым и печальным лицом, сиделка.
На ней было такое же платье, как и на Саше. Она прошла, стараясь не смотреть, и стала возиться у шкафчика на другом конце длинного коридора. А Дмитрий Николаевич только теперь обратил внимание на Сашин костюм.
Она была вся в белом балахоне, закрывающем грудь. Из этой белой и чистой материи удивительно свежее и хорошенькое личико ее смотрело точно новое, в первый раз им виденное. И она чувствовала, что хорошенькая, и радостно улыбалась ему.
- Ну, как вам тут?- тихо и тоже улыбаясь спросил он, косясь на сиделку.
- Ничего,- радостно ответила Саша.- Работа тяжелая, а… ничего, пусть. Я тут долго пробуду… пусть…
- Почему так?- любуясь ею и заглядывая ей в глаза, спрашивал он.
"Потому что я хочу очиститься этой каторгой; тяжелой и скучной работой, какую ты никогда не делал, искупить то дурное, в чем жила раньше, и стать достойной тебя!"- сказало ее закрасневшееся лицо, но говорить так Саша не умела. Она только улыбнулась и тихо ответила:
- Так!
- Значить, вы рады, что ушли? - спросил Дмитрий Николаевич, не понимая выражения ее лица. Но зато он сейчас же догадался, что спрашивать этого не надо было.
Саша потупилась, и лицо у нее стало жалкое, детское и виноватое.
"Ты и всегда это вспоминать будешь?"- сказало оно ему и опять непонятно для него.
- Да… как же-с,- прежним робко нерешительным голосом ответила она и потупилась.
И Дмитрию Николаевичу стало жаль, что у нее лицо померкло, и захотелось, чтобы у нее явилось то милое, опять наивно-восторженное выражение, с которым она его целовала.
- Ну, вот…- заторопился он,- теперь, значит, новая жизнь начнется. Вы тут, конечно, будете только пока, а там я устрою вас куда-нибудь.
И лицо Саши сразу посветлело, розовые губы открылись и глаза доверчиво поднялись к нему.
- Дмитрий Николаевич,- вдруг сказала она с каким-то проникновенным выражением:- верьте Богу, я не "такая…" и была "такая", а теперь нет… да и никогда я "такой" не была!
Дмитрий Николаевич удивленно посмотрел на нее:
- Да, конечно…- пробормотал он;- то есть, я не то хотел сказать, а я понимаю, и… верю я…
Он путался и мешался потому, что хорошо, до самой глубины, понял смысл Сашиных слов, и совершенно не мог им поверить.
- Козодоева!- сказала, опять выходя в коридор, сиделка.- Ваша баронесса уже плачет… идите…
И ушла, не глядя.
Саша встала. Она не поняла и даже почти не слышала его слов, так была вся душа ее поглощена тем великим для нее чувством, которое было в ней.
- Надо идти,- грустно сказала она.
- Какая там баронесса? - и радуясь перерыву и огорчаясь, спросил Дмитрий Николаевич, тоже вставая и с высоты своего богатырского роста глядя на ее потемневшее личико.
- Больная моя,- ответила Саша.- Капризная… страсть! Мочи с ней нет. Только вы не думайте, голубчик мой,- вдруг испугалась она,- я не то… я за ней хорошо смотрю… И хоть бы больше капризничала, пусть!
"Я потерплю", - опять покорно сказали ее глаза.
Они стояли друг против друга, точно не решаясь выговорить чего-то. В коридоре было полутемно, и они неясно видели глаза друг друга, но что-то росло и крепло между ними. Был один момент, который Саша помнила уже потом всю жизнь, но чего-то не хватило. Дмитрий Николаевич опустил глаза и сказал:
- Жаль… Ну, я потом приду… К вам, значит, всегда можно?
Саша вздохнула покорно, но грустно.
- Всегда… Прямо меня и спросите.
- Да я и сегодня спрашивал, а швейцар сказал, что у них такой нет.
Саша всплеснула руками.
- Ах, противный старичок какой! Я же ему сегодня сама говорила…
Саша растерялась и засмеялась своему смущению.
- Ну, надо идти,- сказала она и не уходила.
- А…- начал Дмитрий Николаевичи..
И опять, как раньше, что-то потянуло его, и губы его встретились с Сашиными, показавшимися ему какими-то необыкновенно вкусными.
Саша смотрела на него сверху, когда он медленно спускался с лестницы. Уже с нижней ступеньки он обернулся, увидел белую фигурку, прилепившуюся к прямым длинным перилам лестницы, и улыбнулся ей с внезапным порывом нежности и влюбленного восторга.
X
Когда Рославлев, все еще весь переполненный смутного, приятного и немного недоумевающего чувства, приехал домой и прямо прошел в свою комнату, в дверь к нему тихо постучалась и позвала его сестра.
- Митя! Можно к тебе?
Рославлев очень любил всех своих родных, сестру больше всех. Теперь когда было так весело и хорошо, видеть сестру доставило ему большое удовольствие.
- Можно, можно! - закричал он весело и нежно.- Входи, Нюня!
Нюня отворила дверь и вошла. Как всегда, что особенно умиляло брата, она была такая чистенькая и свеженькая, что вся комната как будто осветилась и наполнилась свежим, приятным запахом чистоты и молодости.
Но лицо у нее было нерешительное и смущенное.
- Что скажешь хорошего? - спросил Рославлев, застегивая тужурку. Хотя все они жили очень дружно, но были воспитаны более чем щепетильно и никто не позволял себе неаккуратности в костюме при матери и сестре.
Нюня села на кушетку и, подняв на брата смущенные, красивые глаза, заговорила с таким видом, что было видно, как долго и обдуманно она собиралась к нему.
- Митя, ты не сердись на меня, я хотела тебе сказать, хотя это, конечно, не мое дело, что папа так недоволен тобою, что я просто боюсь за ваши отношения,- деликатно смягчая значение своих слов, сказала она.
Рославлев сразу догадался в чем дело, и ему стало холодно, как будто его поймали в скверной и мальчишеской проделке. Он тупо стоял перед Нюней, не смея отвести глаз, и судорожно шевелил пальцами левой руки. И Нюня смотрела на него, и в ее глазах ясно выражались смущение и смутное тревожное любопытство. Она знала, что существуют дома терпимости и что их посещают все молодые люди, но никак не могла представить себе, что и брат тоже бывает там. Она была чистая девушка и даже боялась думать о таких сторонах жизни, но инстинкт тревожил ее, подсказывая то, что делал брат, и что-то смутно и интересно волновалось в ней.
- Что же, Митя? - вздрагивающим голосом спросила она.
И опять Дмитрий Николаевич с недоумением подумал:
"Да что же это в самом деле? Неужели это действительно гадко, или все так опошлились, что уже не могут видеть ничего кроме гадости… даже в самом хорошем деле!.."
- Видишь ли, Нюня- заговорил он таким голосом, точно заикался на каждом звуке,- это очень тяжело… что мы с отцом не понимаем друг друга… И что, вообще…
- Ты бы попробовал объясниться с ним,- робко предложила Нюня, вдруг испугавшись, что он заговорит о том, о чем ей очень хотелось, чтобы он заговорил.
- Вряд ли он поймет меня, - с горечью сказал Дмитрий Николаевич, и очень красивою показалась ему эта горечь и ободрила его:- слишком разных взглядов мы с ним люди.
- Митя, наш папа всегда был человеком интеллигентным,- слегка обижаясь за отца, возразила Нюня.- Его взгляды всегда были самые лучшие, всегда честные… И если то… все это хорошо, то он поймет…
Чувство нежности к отцу появилось у него; Дмитрий Николаевич почувствовал слезы на глазах и решимость прямо и откровенно сказать все. Он подошел к Нюне и, взяв ее за плечи, простым и грудным голосом проговорил:
- Ты права, Нюня… Но ты сама не считаешь меня дурным?
"Вот оно!" - с испугом и замирающим любопытством подумала Нюня и, подняв глаза и усиливаясь не покраснеть, ответила:
- Я знаю, что ты не способен ни на что… гадкое…
- Спасибо,- растроганно ответил Дмитрий Николаевич, искренно чувствуя в эту минуту, что не способен ни на что дурное, и, не опуская рук сказал.- Больно видеть, Нюня, что именно то, что ты считаешь самым святым, понимается людьми близкими, как… преступление,- докончил он, испугавшись слова "разврат", которое пришло ему в голову.
- Митя, пойди к папе! - вдруг со слезами на глазах и с особенным проникновенным звуком голоса сказала Нюня.
Дмитрий Николаевич смутился, и замялся, но глаза Нюни так доверчиво и с такой любовью смотрели на него, что он, против воли путаясь, проговорил:
- А он дома?
- Дома… он в кабинете и один… Пойди, Митя!- умоляющим голосом протянула Нюня и взяла его за руки.
- Хорошо… я пойду,- неровно проговорил Дмитрий Николаевич, медленно подвигаясь к двери.
- Ты так обрадуешь этим маму и меня,- ободряя говорила Нюня, идя с ним.
Дмитрий Николаевич решительно подобрался и пошел, но в дверях остановился и, поддаваясь внезапному влечению, спросил, глядя прямо в глаза Нюне:
- А ты бы сделала на моем месте так?
- Конечно! - твердо ответила Нюня, потому что была в этом убеждена.