9
Хотя Карамзину в это время было с небольшим сорок лет, но он казался много старше своего возраста. Усиленные литературные занятия в течение более двадцати лет, беспокойное, утомительное и трудное дело по изданию "Вестника Европы", в то время, когда журнальное дело у нас было еще так мало налажено и когда, кроме литературного, исключительно художественного и ученого элемента, Карамзину приходилось вводить в. литературу элемент политический; наконец, лихорадочная работа над "Историей российского государства", работа, поглотавшая всего его, все силы его духа, мысли и фантазии, работа трижды египетская, когда не существовало еще никаких изданий старинных памятников, которых после смерти Карамзина изданы по наше время и правительственными, и частными усилиями. буквально целые горы, и когда. эти горы приходилось раскапывать в архивах, в пыли веков и среди могильной затхлости, и из целых гор выкапывать две-три исторических жемчужины - факта, когда не существовало ни описей библиотек, ни каталогов и когда, чтобы добыть и проверить = то или другое историческое свидетельство, нужно было буквально открывать новый мир архивный и хлепнутЬг-и задыхаться в архивных - склепах, все это не могло не отразиться на всем его существе, не могло не лечь преждевременными складками и тонкими, но неизгладимыми морщинками на его молодом, открытом и ясном лице, не могло не унести в архивный мрак и часть огня его глаз, и некоторую долю его живости, веселости, общительности. Чаще и чаще воображение автора "Писем русского путешественника" и "Бедной Лизы" отрешалось от действительности, от живой жизни, от светлого солнца, от живой зелени, от живых людей и уходило в могильную тишину исторического прошлого, к мертвым бумагам, к мертвым, давно забытым интересам, к мертвым, истлевшим, всеми забытым людям с их, как и они сами, истлевшими интересами, желаниями, горями и радостями. Вместо Наполеона в его душу стучался какой-нибудь неразгаданный "Якун слепой", вместо "Бедной Лизы" - гордая Рогнеда или истлевший череп с неистлевшею золотою косою Верхуславы, вместо Державина пел его слуху "Бонн вещий"… В концертах, на музыке он слышал, как чьи-то мертвые, костлявые персты из-за могилы на "живых струнах рокотаху"… В блестящих кавалергардах он видел "курян, конец копия вскормленных"… Устали глаза, устала память, устало воображение, а впереди еще так много работы - целые пирамиды бумаги, архивных дел, свитков… Можно высохнуть от этого, зачерстветь, душу превратить в пергамент…
- Вы совсем отреклись от мира, почтеннейший Николай Михайлович, с тех пор как "постриглись в историки", и вас нигде не видать, - сказал Сперанский после первых приветствий, когда пришедшие уже уселись на скамейку.
Карамзин улыбнулся, но ничего не отвечал.
- Да что от мира, ваше превосходительство! Наш почтенный историограф скоро, сдается мне, и от пищи совсем откажется, - весело сказал его спутник. - Сегодня, в этакую-то дивную погоду, я нашел его в академическом архиве, где, кроме него и архивного кота, ни души не было… Да он, кажется, только с котом и может теперь объясняться, совсем разучился говорить с людьми… Прихожу сегодня я в этот склеп могильный, в архив, и вижу - Николай Михайлович ползает по полу и распускает какой-то ужасный свиток, на котором написаны разные неизобразимые каракули, и вижу - человек совсем помешался: глаза горят от восторга, а сам-то что-то бормочет… А на другом конце сидит маститый академик Васька, кот архивный, и тоже лицо его сияет восторгом: он тоже, кажется, сделал ученое открытие в подполье - целую семью молодых мышат…
Все рассмеялись, не исключая старика Державина и девочек. Соня даже в ладоши захлопала.
- Ах, Лиза, молодые мышата!
Этот веселый собеседник был Тургенев, Александр Иванович, еще довольно молодой человек, но уже выдвигавшийся из толпы петербургской знати благодаря своим блестящим способностям и познаниям. Обращение его было мягкое, разговор легкий и игривый, а изящные манеры и костюм изобличали, что он не был скучен и в обществе хорошеньких женщин, и как находчив был по службе, в деле, в ученом разговоре, так не менее находчив и в салонной болтовне.
- А! говорю, здравствуйте, Николай Михайлович! Здравствуйте, Василий Васильевич!
- Кто ж этот Василий Васильевич? - спросил Державин.
- Да Миофагов, выше высокопревосходительство.
- Какой Миофагов? Я не знаю такого.
- Да новейший подпольный историограф и академик, архивный кот Василий Васильевич Миофагов… Под этой фамилией: ему ж суточные рационы отпускают по службе в академическом архиве.
Девочкам это очень понравилось.
- Слышишь, Лиза, в академии есть академик Васька-кот… Назовем и мет своего Ваську академиком Миофаговым.
- Нет, Соня, нашему Васе надо дать другую фамилию. Ведь наш Вася еще не академик…
- Так будет, он умный.
- Как же вам удалось вытащить из архива добрейшего Николая Михайловича? - спросил Сперанский.
- Да совершенно неожиданно… Знаете, говорю, какое тяжелое впечатление произвело на всех известие о поражении наших войск под Фридландом? А он мне на это: "Да, это, - говорит, - печально, только меня, признаюсь, больше печалит, что нет другого списка "Слова о полку Игореве".
- Ну, уж вы сочиняете, - кротко возразил Карамзин: - д совсем не так выразился…
- Помилуйте! А не вы ли, когда я заговорил о свидании государя с Наполеоном в Тильзите, не вы ли сказали: "Меня, - говорит, - теперь больше занимает свидание Святослава с Цимисхием…" А?
Опять все засмеялись.
- Видите? Совсем от миру отведенным человеком стал… Вижу, что чем-то он доволен, весело гладит Ваську, и говорю: чему это вы радуетесь? что открыли в этой могиле? "Якуна слепого" какого-то, говорит, нашел, да еще и с "златотканной лудой", и не понимаю, что это за "златотканная луда", да и того не могу, говорит, понять, как это "слепой Якун" мог предводительствовать войском… А я и говорю: "Пойдемте, - говорю, - к адмиралу Шишкову, он насчет этого старья собаку съел… Может он, - говорю, - сам жил при "Якуне" и видывал его… ну, и вытащил из архива.
- В самом деле, - серьезно сказал Карамзин, ни к кому не обращаясь, - меня смущает это место летописей наших: как "слепой Якун" мог пачальствовать войском, а главное - лично участвовать в бнтве?
- А как же у чешских таборитов был предводителем слепой Жижка? - возразил Держазип. - Он тоже лично участвовал в битвах.
- Так-то так, да все это меня пе успокаивает, - спокойно говорил Карамзин,
- Может быть, впоследствии историки и откроют, что Якун был не слепой, - заметил Сперанский.
- Да, может быть.
- Область знания бесконечна… Бесконечно пространство и время, это так… но и пытливость духа человечо-ского также бесконечна… Теперь вы в недоумении от "слепоты Якуна", а может быть, лет через пятьдесят найдут наши дети и внуки, что он был вовсе не слепой, - найдут, быть может, и то, кто такие были эти варяги… Вон теперь мы долго ждали сведений о свидании государя с Наполеоном, а через пятьдесят лет, через сто, может быть, за тысячи верст можно будет слушать, что говорят отсутствующие… Могущество мысли человеческой безгранично, - задумчиво говорил Сперанский, гладя головку Лизы, которая стояла тихо, прижавшись к его коленям.
Старик Державин заснул, пригретый солнышком. Седая голова его как-то беспомощно опустилась на грудь, и ветерок играл его седыми волосажи. И это - "певец Фелицы"! Грустно… так могуществен ум человеческий, и так бессильно его тело… Грустно, грустно!
- Это дочка ваша? - спросил Карамзин после общего раздумчивого молчания.
- Да, моя Лиза, названная так в память вашей "Бедной Лизы".
Карамзин грустно улыбнулся, любуясь обеими девочками. Он вспомнил, когда писалась эта "Бедная Лиза". Как давно это было!
- А сегодня моя Лиза совсем "Бедная Лиза", - шутя заметил Сперанский.
- Почему же? - спросил Карамзин.
- Огорчил ее один мальчик-озорник… попрекнул происхождением.
- Тем, что она произошла от Адама и Евы?
- Да, только от семинариста.
- А тот мальчик разве пе от этой пары прародителей производит себя?
- Должно быть.
- У него папа был негр, - удачпо - пояснила Соня. Всем это очень понравилось, но Сперанский погрозил ей пальцем.
- А как ваша работа подвигается? - обратился он к Карамзину.
- Медленно, Михайло Михайлович, - кропотливая эта работа… Каждое пустое известие надо подкрепить, цитатой подковать.
- Да, этих гвоздей у вас много, так и пестрят стра-… шщы цитатами.
- Да чуть ли эти гвозди но больше весят, чем самые сапоги, - иронически заметил Тургенев.
- Что ж, и правда, - отвечал Карамзин скромно.
- Но какой язык у вас богатый! - говорил Сперанский. - Вы положительно творец нашего литературного стиля.
Карамзин предостерегательно показал на спящего Державина.
- Ничего, - успокаивал его Сперанский. - Ведь он не прозаик - поэт.
- А какие вести из армии и от государя? - спросил Карамзин, видимо, желая переменить разговор.
- Да вести не совсем утешительные… Уже одно то ново, что русских бьют, чуть ли не первый раз с начала нашей истории… так кажется?
- Нет, бивали не раз и прежде, - заметил Карамзин.
- В древнее время, может быть?
- Нет, и в последпие два века: и поляки бивали, и шведы.
- Да… Но теперь, говорят, что не так бьет Наполеон, как свои же…
- Неужели? Кто ж это?
- Казнокрады, интенданты да подрядчики… Ну и бездарные вожди.
- Да, с таким чадушком, как Наполеон, нелегко бороться.
- Пигмеям, - пояснил Сперанский.
- А государь что?