Ближе, слышнее, веселее, ярче, заливистее становилась игра троечного набора. И вот вся тройка буланых лошадей показалась на шоссе. Вихрем неслась она мимо любопытных прохожих, мимо дач. Она пронеслась, мелькнула, не пыля по нарочно политому водой шоссе мимо Афиногена Ильича и его гостей. Качался под расписной дугой широкий, ладный розово-золотистый жеребец, и колоколец на дуге мерно отзванивал такт его бега. Такие же розово-золотистые пристяжки неслись врастяжку. Их черные гривы взмахивались, как крылья, прямые хвосты были вытянуты. Стонали на ожерелках и на сбруе бубенцы, заливаясь неумолкаемой песнью. Спицы колес слились в одну полосу. Ямщик в шапке с павлиньими перьями, в малиновой рубахе и бархатной поддевке молодецки гикнул, проносясь мимо. Порфирий встал во весь рост в коляске, и накинутой небрежно на одно плечо "николаевской" легкой шинели и отдал честь отцу - и все скрылось во мгновение ока, слетело с политого водой участка дороги и запылило облаком прозрачной серой пыли.
- Н-нда, птица-тройка, - раздумчиво сказал Карелин, выбрасывая из глаза монокль. - Чисто гоголевская тройка.
Облетев квартал, тройка приближалась снова. Она шля теперь воздушною рысью. Усмеренные бубенцы бормотали, и чуть позванивал серебряным звоном колокольчик на дуге.
- Ty-тпру-у!..Ту-тпру-у!.. - остановил лошадей ямщик.
Еще и еще раз прозвенел мелодично колокольчик: коренник переступил с ноги на ногу. Бубенчики на мгновение залились: пристяжная, отфыркиваясь, встряхнулась всем телом.
Порфирий, сбросив шинель на сиденье, выпрыгнул из коляски и, счастливый и торжествующий, быстрыми шагами подошел к отцу.
- Ну, как, папа?
- Что же… Ничего не могу сказать… Очень хороша… Оч-чень… Я, чаю, такой тройки у царя нет.
- У Великого Князя Николая Николаевича Старшего есть еще и получше. Вся серая… Стальная… Кр-расота!.. Да не прочна. Побелеют с годами серые кони - разравняется тройка.
Фролов подошел к лошадям и гладил пристяжку по вспотевшим щекам. Белая пена проступила вдоль черного топкого ремня уздечки.
- Наши!.. Задонские!.. - сказал он.
- Да. Мой управляющий, бывший вахмистр, все ваши степи объездил. Настоящие калмыцкие "дербеты". А как легки на ходу!.. Пух!..
- Рысака откуда взяли? - деловито басом спросила баронесса фон Тизенгорст.
- Ознобишинский. На прикидке в бегунках минута сорок - верста, - счастливо улыбаясь, сказал Порфирий.
- Священная у калмыков масть, - сказал Фролов. - Как они вам таких уступили?
- Митрофан Греков устроил. За Маныч с моим вахмистром ездил, все их зимовники обшарил.
- Редкая масть… Изумительно подобраны. Коренник еще и в яблоках.
- Ну, давай, Порфирий, место… Кажется, и сынок твой жалует удивлять нас, - сказал генерал и сердито нахмурился.
Рослая, нарядная, караковая английская кобыла легко и вычурно - так была заезжена, - бросая ноги широко вперед, везла рысью легкий двухколесный французский тильбюри. Ею правил румяный молодой офицер, совсем еще мальчик, в маленькой меховой стрелковой шапке и в кафтане Императорской фамилии стрелкового батальона. Рядом с ним, под легким белым с кружевом зонтиком сидела хорошенькая, весело смеющаяся женщина. Из-под соломенной шляпки с голубыми цветами выбились и трепались по ветру легкие пушистые темно-каштановые волосы. Блуза с буфами у плеч, легкая в фалбалах юбка кремового цветя с голубыми мелкими цветочками была как на акварельной картине времен Империи. Рядом с женщиной умно и чинно сидел белый, остриженный по законам моды пудель с большим голубым бантом у ошейника.
- Боже мой, - воскликнула графиня Лиля, - Мимишка и ее белый пудель!
Графиня выговорила "белый пудель" по-английски.
- Нах-хал! - сердито сказал Афиноген Ильич и погрозил внуку пальцем.
Чуть покачиваясь, прокатил мимо мостика тильбюри. Женщина смеялась, сверкая зубами. Флик и Флок встали, насторожили черные уши и жадно, напряженно смотрели на пуделя.
Тильбюри скрылся за поворотом и, когда показался снова, ни Мимишки, ни ее белого пуделя в нем не было. Рядом с мальчиком-офицером сидел такой же молодец стрелок в белой рубахе. Точно и не было в тильбюри никакой женщины, не было и пуделя. Только показалось так… Офицер легко выпрыгнул из экипажа, бросил вожжи солдату и чинно направился к генералу.
- Пор-р-роть надо за такие фокус-покусы, - сказал Афиноген Ильич - Нах-хал!.. Тут кузина девушка… Тебя за такие проделки из батальона, как пить дать, вышвырнут…
- Дедушка!.. Ваше Высокопревосходительство!.. Ничего не вышвырнут. Высочайше одобрено. Вчера Великий Князь Владимир Александрович смотрел. Очень одобрил. Великий Князь Константин Николаевич в Павловске встретил, подошел, смеялся…
- А ты, Афанасий, как показывал-то свой выезд? В полном параде? - беря под руку офицера, спросил Фролов.
- Ну, натурально. С пуделем и со всем, что к нему полагается, - весело и громко, задорно поглядывая на Веру, сказал Афанасий.
Вера не обратила внимания на взгляды Афанасия. Она стояла, далекая от всего того, что происходило вокруг. Вряд ли она и видела все экипажи. Она вдруг перестала понимать эту праздную, бездельную, красивую жизнь. Полчаса тому назад здесь, совсем недалеко, убился молодой, полный сил матрос и там, в деревне!.. О!.. Боже мой!.. Что будет в деревне, когда там узнают о его смерти? Как страшен весь мир, с экипажами, лошадьми, бубенцами, странными женщинами и их собачками!.. Где же Бог?.. Где справедливость и милосердие? Где Божья Матерь, о Ком так любовно и свято думала она все эти дни? "Пресвятая Богородице, спаси нас"… Нет… не спасет Она!.. Ее нет… Если Она есть, как может Она быть с этими людьми, все это допускать?..
IV
- Что же, - поднимаясь на стеклянный балкон и проходя через него за дамами в столовую, говорил Карелин - вы показали нам сегодня, Афиноген Ильич, не премировку лучших выездов, которые и премировать нельзя, так различны они и так каждый по своему хорош, а три политические программы, три настроения, три веяния нынешнего времени.
- Что вы. Аким Петрович. Уверяю нас, об этом и не думано.
- Охотно верю-с. Да вышло-то оно так. Генерал просил к столу.
- Пожалуйте, баронесса, рядом со мною. Вы, графиня - к сыну, Суханов с Верой рядом, Аким Петрович напротив баронессы…
- Это интересно, что вы сказали, Аким Петрович, - сказала баронесса Тизенгорст, садясь по правую руку генерала. - Поразительно верно. И действительно так… Три нации, три направления нашей политики.
- Ваше высокопревосходительство, вы на празднике будете в каске? - спросил Фролов.
- Ну, натурально, Алексей Герасимович. На иллюминацию и концерт при пароле объявлена форма одежды обыкновенная - каски без плюмажей.
- Совсем будете, как я видал на картинках в "Иллюстрации" князя Бисмарка.
- Вот я и говорю, - продолжал Карелин. - наш генерал с его брэком и Ганноверскими конями, с его собаками - это прошлое, блаженной памяти Государь Николай Павлович, маневры Русских и Прусских войск под Калишем тридцать пятого годя. Совсем недавнее прошлое, когда мы дали маститому Императору Вильгельму возможность молниеносно разбить французов под Седаном и войти в Париж - памятный семидесятый год… Мудрая вековая политика. Она слабеет последнее время, и ваш сын, Порфирий Афиногенович, предвосхищает близкое будущее - славянофильскую политику, обращение вспять от Европы - птицу-тройку со всей ее анархической лихостью… Да-с, Порфирий Афиногенович, - повернулся Карелин к Порфирию, - ваша птица-тройка сама прелесть, но и анархия-с!.. Русь - не Россия, но Русь, Подлинная Русь, и вы, пожалуй, почти современны. В сферах идут колебания… Так вот-с… Ну, а молодой человек, вы далеко пойдете-с… Предвосхищаете-с будущее-с… Альянс с Францией… Самодержавную Русь под руку с демократической республиканской Францией…
- Да что вы, Аким Петрович, - запротестовал Фролов. - У нас, батюшка, "Марсельеза" запрещена. Попробуйте заиграть или запеть - квартальный на цугундер потащит… Какой же альянс?..
И тем не менее, Алексей Герасимович, наша обожаемая Цесаревна, чернокудрая с голубыми гладами, отразившими Датские воды Северного моря, принцесса Дагмара, имеет все причины ненавидеть объединенную Германию и тяготеть к иному Государству. А ce que la femme veut - Dieu le veut.
- Но Государь еще не стар, - нерешительно сказал Гарновский. - Ему всего пошел пятьдесят восьмой год.
- Не стар, но сдаст, переходя на французский язык, возразил Карелин. - Он поддался общественному мнению. К чему нам этот славянский вопрос, раздуваемый так в Москве? Поверьте мне - Катковы, Аксаковы, Хомяковы - не менее вредны России, чем полоумные студенты, что идут просвещать народ в деревни. В нашем дворянстве и в офицерских кругах сердце превалирует над разумом. Идут к Черняеву сражаться за сербов, забывая, что они Русские офицеры и их долг думать о России, а не о Сербии.
- Не слушается старого князя Бисмарка, - буркнул себе под нос старый Разгильдяев.
- Позвольте возразить вам, - сказал Порфирий. Он покраснел и был возбужден. Успех его тройки, а он ощущал его без слов, и выпитое вино кружили голову. Ему было жарко. Мелкие капли блестели на его высоком, переходящем в лысину лбу.
- Пожалуйста. Du choc des opinions jaillit la verite, - сказал Карелин, выбросил монокль из глаза и занялся форелью, положенной ему лакеем на тарелку.