XI. "Возьми одр свой и ходи…"
Между тем наверху, у царя, вот что происходило.
Алексею Михайловичу в тот же вечер успели доложить, что сынок Афанасия Лаврентьича не убит и не пропал без вести, а проявился за морем, во граде Веницее; что там он гуляет в немецком платье, "пьет богомерзкую табаку" и играет в зернь; что словами своими бесчестит московское государство и его, великого государя; что он вывез с собою за море столько денег, что швыряет ими направо и налево и выкупает с каторги полоняников; что, наконец, собирается в Рим, к папе, чтоб перейти там в папину веру, а свою православную веру ногами потоптать. Говорили намеками, что Афанасьевы новшества к добру не приведут.
Вообще все это говорилось осторожно, с оглядкою - не ровен-де час.
Алексей Михайлович слушал все эти подходы, но своего мнения не высказал, хотя и выразил сожаление об отце, обманувшемся в любимом сыне.
Его только одно удивляло - почему сам Афанасий не явился к нему, чтоб лично доложить обо всем, что он узнал.
Потому на другой день, рано утром, государь приказал позвать к себе Ордина-Нащокина. Посланный воротился и доложил следующее: Афанасий Лаврентьевич так убит, что опасно занемог и не может головы поднять с подушки; что всю ночь он метался и в бреду все повторял: как он теперь явится великому государю на очи. Боятся, как бы старик со стыда и горя, когда придет в себя, рук на себя не наложил.
Это известие так встревожило государя, что он тотчас же пошел на половину царицы, чтоб посоветоваться. В таких делах женский ум может иногда скорее разобраться, чем мужской: в деле Нащокина затрогивалась область семьи, область сердца; а тут женщина - дальновиднее мужчины и найдет разгадку там, где мужчина, может быть, и искать не будет. Он же так любил Афанасия, что ему страшно было потерять его.
У царицы он застал свою любимицу - Софьюшку. Юная царевна все носилась со своим "Лусидариусом". Он ей просто спать не давал - так эта книга волновала ее воображение. Теперь ей не давал спать вопрос о том, где собственно находится рай на земле; а что он был на земле - из "Лусидариуса" это ясно как день.
- Как же, мама, - горячилась она, - тут именно глаголет "Лусидариус", что первая часть мира есть Азия, в ней же восходит солнце, от рая же исходит источник един, из того источника текут четыре реки: едина нарицается Виссон; егда же изыдет из рая, тогда именуется Гангия… Ну, видишь, мамочка, на земле рай.
- Кажись бы, на земле, - неуверенно отвечала Марья Ильишна.
- Так, мамочка, - продолжала Софья, - ну, слушай: "вторая река Гедеон; егда изыдет из рая, нарицается Нил; третия Тигр; четвертая Ефрат".
- Так, так, милая, - задумчиво соглашалась царица.
- Как же, мамочка, в рай попасть? можно? - приставала неугомонная девочка.
- Нет, нельзя, милая: вить Бог Адама и Еву изгнал из раю.
- Так что ж, мама! Он согрешил - яблочко съел, а мы не ели.
Царица невольно рассмеялась.
- Дурочка еще ты - вот что.
- Нет, мама, а ты слушай, - настаивала Софья, - тут пишется, что до рая человеку сущу во плоти пойти невозможно…
- Видишь? - перебила ее Марья Ильишна.
- Нет, а ты слушай - понеже, - говорит, - облежат рай великие горы и чащи лесные; подле оных лесов великие поля, широты и долготы презельные, и на тех полях много превеликих драконов и иных лесных зверей; потом начнется ближе всех к тем местам край земли - Индия земля и великая река Индус, яже течет из горы Кауказосы и течет в Чермное море. В тое землю трудно дойти человеку, понеже на единой половине в Вендейское море течет река превеликая Индус, и прилежит ко границе великое море, яко невозможно по нем прейти в четыре лета"… Так как же, мамочка, - волновалась Софья, - коли невозможно в четыре лета перейти сие поле, то в пять можно? Говори же, мама, можно?
За этим горячим разговором застал их Алексей Михайлович.
- Чего Софья-ту из себя выходит? - спросил царь.
- Да все вот рай хочет найти, - улыбнулась государыня.
- Рай? - обратился Алексей Михайлович к дочери. - Уж и ты не хочешь ли по Воиновым следам идти?
- По каким Воиновым следам, батюшка царь? - удивилась Софья.
- А сынка Афанасьева Ордина-Нащокина.
- А что, батюшка? - встрепенулась царевна.
Она знала, что Воин пропал без вести. Она знала этого Воина, красивого молодца, часто его видела и во дворце, и в церкви, и была к нему, по-своему, конечно, по-детски, очень неравнодушна. А потому она очень покраснела, когда отец упомянул его имя.
- Что ж Воин? - не глядя на отца, переспросила она. - Вить его давно нет на свете.
- Нет, дочушка, здравствует, и так же, как ты вот, дорогу в рай отыскивает, - серьезно отвечал Алексей Михайлович.
И царица, и царевна посмотрели на него в недоумении.
- Ты шутишь, государь? - спросила первая.
- Не до шуток мне, матушка-царица, - грустно отвечал царь. - Я пришел к тебе об этом именно и посоветовать. Воин отыскался, жив и невредим.
- Ах, батюшка! - невольно воскликнула Софья.
- Подлинно говорю - жив, - продолжал Алексей Михайлович, - и ноне во граде Веницее обретается. Отай ушел он из московского государства, беженцем, как блудный сын, и своим воровством отца убил: Афанасий, узнав про воровство сынка, зело занемог. Да и каково отцу, и то надо сказать. Всю ночь, ноне, говорят, Афанасий-ту огнем горел и метался: "Как я, говорит, теперь великому государю на очи покажусь?" Смерти бедный старик просит.
- Ах, он, горемычный! - соболезновала царица.
- И мне его жаль, ах, как жаль! - повторял Алексей Михайлович. - А как поправить дело? Что делать - я и ума не приложу.
Царица задумалась. Все молчали. Софья тихо ласкалась к отцу и вопросительно глядела в его задумчивые глаза.
- Как ни как, а старика надоть пожалеть, - сказала Марья Ильишна: верный старик, царства твоего и твоего государского покоя рачитель - его поберечь надоть, утешить.
- И я так думаю, Маша, - согласился "тишайший".
- А с сынком - расправа после, - пояснила царица.
- А что Воину будет, батюшка? - тревожно спрашивала отца Софья.
Она была девочка умная, всегда любила быть с большими, и потому она многое знала, что говорилось и делалось при дворе: оттого, может быть, она и вышла из роду вон - стала небывалым явлением среди женщин XVII века.
Алексей Михайлович не отвечал на ее вопрос, а только погладил ее головку.
- Ты права, Маша, - повторил он, - утешим старика, и понеже, ни мало не помедля: я напишу ему сам, успокою его. А то долго ли до греха! Помрет старик с печали и со страху. Пойду - напишу.
И Алексей Михайлович поспешил к себе.
- Вон оно, дочка, что значит рай-ту искать, - сказала Марья Ильишна.
- А разве, мама, он рай искал? - встрепенулась Софья.
- Вестимо. Тесно, вишь, и душно ему стало в московском государстве: пойду-де и я поищу, где солнце встает и где оно заходит. Ишь новый Иван-царевич выискался - поехал жар-птицу искать да моложеватые яблоки! Живой-ту воды не нашел, а мертвой-от водицы родителю прислал. Утешил старика!
- А что ему за это будет, мама? - робко спросила Софья.
- Ну, не похвалит за это государь.
- Казнить велит?
- Не знаю, а только не похвалит.
- Его, мама, привезут из Веницеи?
Софья что-то вспомнила и бросилась к своей излюбленной книге - к "Лусидариусу". Она торопливо перевернула несколько страниц и остановилась.
- Так вон он где теперь, Воин, в Венецыи, - сказала она, что-то соображая; потом прочла: - "Там Венецыя, юже созда царь Уптус, оттоле вышла река Рын, и течет по французской земле…" Ах, мама, куда он зашел! Вот молодец!
- Смотри, как бы этому молодцу не пришлось отведать этой Венецыи в Москве, - заметила царица.
Но Алексей Михайлович оказался добрее, чем думала Марья Ильишна.
Когда Ордин-Нащокин, после мучительно проведенной ночи и тревожного утра, к полудню забылся сном, ему принесли от царя письмо.
Сон несколько подкрепил несчастного старика. Открыв глаза, он увидел перед собою улыбающееся лицо Симеона Полоцкого.
- Великий государь тебе милость прислал, Афанасий Лаврентьевич, - сказал он с южнорусским акцентом, - бальзам на раны.
- Какую милость? - испуганно спросил Нащокин.
- Говорю: бальзам на раны, - повторил вкрадчиво хохол, - возьми одр твой и ходи; прочти сие.
Он подал ему письмо Алексея Михайловича. Руки Нащокина дрожали, когда он распечатал его; но когда стал читать, слезы умиления полились у него из глаз: царь утешал его, просил не предаваться отчаянию, оправдывал даже его преступного сына.
Нащокин не мог дольше сдерживать себя: он вслух, восторженно прочел окончание царского письма: