- Да об ней, об этой самой токме ты сам сичас упомянул, - хитро улыбаясь, отвечал гость, - ты говорил о милостях, благодарил Бога и великого государя; токмо - говоришь… Знаю я эту токму - это об сынке, об Воине Афанасьиче - токмо-де его у меня Бог взял… Ан нет! Ноне твоя токма в нетех обретается.
Нащокин начал было уже думать, что дьяк с ума сошел, как тот вновь выпалил:
- Воин Афанасьич живехонек! поклон тебе прислал! Нащокин растерялся: жгучая радость охватила было его, но в тот же момент он еще более убедился, что бедный дьяк действительно рехнулся. Он испуганно попятился назад.
- Молись Богу, Афанасий Лаврентьич, - продолжал дьяк, - сынок твой в Веницеи-граде… здоровехонек… поклон тебе прислал.
- Что ты! что ты! - снова испугался Нащокин. - Так это правда? Господи! да как же это? Ты от кого это узнал?
- Семинут, батюшка Афанасий Лаврентьич, сымал я в приказе распросные речи с одного полоняника…
- С полоняника, говоришь? кто ж он такой?
- Московский человек - в полону был сорок лет в турской земле, и в шпанской земле…
- Ну, а как же сын-от мой?
- Да Воин-от Афанасьич в Веницеи! Да ты погоди малость - не сшибай меня с речей - дай толком, по ряду все рассказать. Полоняник-ту этот был в турской земле на катарге тридцать лет, да с катарги отгромили его шпанского короля немцы, и жил он в шпанской земле, а из шпанской земли ему отпущение дали, потому - стар человек; и пришел в италийскую землю, в Рим-город, а из Риму по папину веленью в Веницею пришел. Вот в этой самой Веницее он и столкнулся с сынком твоим богоданным. Да и сустрелись-ту они чудно таково, божиим изволением - и рассказать тебе, Афанасий Лаврентьич, дак не поверишь… и "не белы-то снежки" - и "ночку-ту не ночую"… "а хуть и ночую - всю ночь протоскую"…
Нащокину опять страшно стало: спятил с ума старый дьяк! Как же так? И Веницея, и "не белы снежки", и сын его Воин.
- Он-то, Воин Афанасьич, и выкупил старца Варсунофья с каторги, - продолжал дьяк.
- Да кто этот Варсунофий? - допытывался Нащокин.
- Да полоняник, говорю тебе толком: он и поклон тебе от сына принес.
- Где ж он, полоняник твой?
- У меня, в патриаршем приказе сидит, да теперь, поди, жрет - я велел накормить его с обжорного ряду. Велишь, милостивец, я сам его к тебе приволоку… семинут приволоку… пущай сам тебе расскажет и про "не белы снежки", и про сынка.
Соблазн был слишком велик: Нащокин начинал верить.
- Ну, волоки его ко мне, - сказал он, - да допрежь выпей у меня, подкрепись, пойдем в столовую избу.
Через несколько минут дьяк уже опять гнал по Москве.
- Соколики, грабют! режут! - опять слышалось вдоль по Неглинной.
Наконец, полоняник был привезен к Нащокину и вторично рассказал ему свою бесконечную Одиссею. С неизъяснимым волнением слушал его Афанасий Лаврентьевич. Надо знать состояние умов тогдашней Руси, смутное и ужасное представление москвичей о заморщине, чтобы понять душевное потрясение отца, узнавшего, что сын его, одинокий, покинувший родину, бродит по этой незнаемой чуждальной стороне. Если и имелось тогда, даже относительно у образованных москвичей, смутное представление о "Ефропии", то разве только по "Лусидариусу", из которого москвичи узнавали, что где-то за Аглицкой землей солнце доходит до "запода" и опускается в море, что великая река Ганг течет из рая и приносит с собою какие-то райские овощи; что есть люди с песьими головами, или одноногие, или даже без голов с глазами на плечах и т. п. Конечно, Ордин-Нащокин, умный дипломат и по тогдашнему времени западник, был выше этих детских представлений о "Ефропии"; он знал, что такое "Веницея"; но - знать, что там где-то, за рубежом, в качестве беглеца и "вора" (по тогдашнему "вор" - государственный преступник), скитается его милый Воин, - это было выше его сил.
- Ну и как же, говоришь ты, старче божий, плакал мой сын, когда прощался с тобой? - спрашивал он своего дорогого гостя.
- Плакал, болярин, горько плакал.
- И велел мне кланяться?
- Земно, говорит, кланяюсь моему богоданному родителю и прошу, говорит, его родительского благословения.
- Ну, а насчет сердечной тоски?
- Сказывал и о сердечной тоске, а в чем и с чего та его сердечная тоска - того не сказал.
Нащокин начинал догадываться, что это была за "сердечная тоска". В последнее время он что-то замечал за сыном: его частая задумчивость, томный взгляд, иногда беспричинная ласковость к нему, а потом видимая тоска, - ясно, что у него было что-то на сердце…
"Была зазноба, - решил он теперь в уме, - но для чего было бежать?"
"Блудный сын!" - вспомнилось ему "комидийное действо", которое недавно сочинил Симеон Полоцкий и приносил ему для прочтения.
- Ну, а про то не говорил, чтоб воротиться ему с повинной? - который уже раз спрашивал огорченный отец.
- Говорил - как не говорить! Да только, - говорит, - мне в Москву уж путь-дороженька заказана: не видать-де мне родной стороны.
- Что так?
- А плаха, - говорит, - ждет меня в Москве.
- А про то не говорил, кто ево провел за рубеж? Теперь Нащокину вспомнился прошлогодний рассказ порубежного старика, что в лесу над речкою Городнею лыки драл: он говорил, что из лесу тогда, весной, о Николине дне, трое выехало за рубеж, а один из них - одвуконь. Ясно, что ему указали дорогу за рубеж; у него были соучастники; но кто? поляки? не учителя ли из польских полоняников подвели так? Ну, заплатили за хлеб-соль.
- А про царские деньги ничего не сказывал? - снова допытывался он.
- Нету, болярин, про деньги не было речи; а что мне дал малость на дорогу - это точно, да и меня с катарги выкупил, пошли ему Господь здравие.
Хотел было Нащокин спросить и про бумаги из приказа тайных дел, что царь поручил Воину отвезти к отцу; но раздумал. Конечно, сын его не говорил об этом с полоняником - никакого резону не было. Бумаги, конечно, он уничтожил, если не передал полякам. А если передал, то это усугубляет его страшное преступление. Не потому ли так неподатливы были польские комиссары, коронный канцлер Пражмовский и гетман Потоцкий, при заключении мира в Андрусове? Эта мысль терзала Нащокина. Что может подумать царь, когда узнает о преступлениях и предательстве его сына? Продать отечество? За что? из-за чего?
"Сердечная тоска…" Тут что-то непонятное… И почему княжна Наталья Прозоровская, такая юная, такая красавица, без всякой видимой причины пошла в монастырь - постриглась в шестнадцать лет? С какой стати сам Прозоровский, князь Семен, так часто спрашивал его о Воине - есть ли какие слухи? жив ли он? Вот откуда эта "сердечная тоска" и это пострижение княжны… Что между ними было? Почему так все склалось? За что, для чего погубили себя - и тот и эта?
Но всего больше терзала его мысль о том, что его Воин изменил России, царю, который так был милостив к нему? Как теперь он, Афанасий, покажется на глаза великому государю? Нечего сказать! воспитал сынка на позор себе, на позор всей России. Что теперь скажут его враги, этот "Тараруй" и вся его роденька, когда узнают о преступных делах его сына? А они скоро узнают.
Уж лучше бы его в самом деле убили! Не было бы тогда бесчестия на его седую голову. Все бы жалели, как и теперь жалеют, бедного отца. А то теперь вся Москва заговорит: "У Афанасья, у царского любимца и гордеца, сын - вор! - воровством ушел за море и за морем ворует! Не фыркать было Афанасью на Москву, Москва-де старыми непорядками держится - надо все новое в ней завести, с иноземного, с заморщины! Вот тебе и завел - родного сынка вором сделал! Во Пскове мужиков во место воеводы посадил. Хороши новшества, нечего сказать! Ай да Афанасий Ордин-Нащокин!"
Казалось, он уже слышал эти укоризны, видел злорадные лица врагов, перешептыванья, лукавые улыбки…
И зачем явился этот полоняник? зачем рассказал все?
- Ах, зачем его не убили? - невольно вырвалось у него отчаянное восклицание.
"Вор, твой сын вор!" - шумело у него в ушах.
Теперь он, казалось, возненавидел этого старца-полоняника, которому сначала так было обрадовался. Он, этот старик, принес ему роковую весть - принес позор на его голову! Он, казалось, ненавидел и дьяка патриаршего приказа, способствовавшего перенесению к нему роковой тайны. Пусть бы лучше служили сорокоусты по его сыне, чем теперь будут благовестить везде о его позоре.
Сказать дьяку, чтоб все это замял, что никакого полоняника не допрашивали, уничтожить самые "распросные речи", а его самого сослать в такое место, куда ворон костей не занашивал?
Да, сослать, "распросные речи" сжечь, дьяку рот запечатать! Он, Афанасий Ордин-Нащокин, все это может сделать - он силен в московском государстве, он правая рука царя…
К вечеру Ордин-Нащокин слег - он не выдержал страшного душевного потрясения.
В горячечном бреду он шептал: "Как я покажусь на глаза великому государю!.. Он скажет мне: Афанасий! твой сын - вор!.."