"Твой сын - человек молодой (читал он, глотая слезы) - хощет создание Владычне и руку его видеть на сем свете, якоже и птица летает семо и овамо, и, полетав довольно, паки к гнезду своему прилетит. Так и сын твой вспомянет гнездо свое телесное, наипаче же душевное привязание ко святой купели и к тебе скоро возвратится".
Нащокин с благоговением целовал послание царя, целовал и плакал.
- Возьми одр твой и ходи, - повторял Симеон Полоцкий.
XII. Слепцы вожатые
Во все время, пока продолжались переговоры русских или вернее - московских послов с польскими комиссарами о мире, военные действия не прекращались ни с той, ни с другой стороны; но только, если можно так выразиться, боевая линия, с весны 1665 года, передвинулась гораздо южнее. Война шла почти исключительно, можно сказать, в пределах правобережной Украины, к западу и югу от Киева.
В то время правобережная Украина совершенно отпала от Малороссии и имела своих гетманов, польских или турецких ставленников, как Юрий Хмельницкий, Тетеря и другие. Вся же левобережная Украина и Запорожье находились под главенством гетмана Брюховецкого, посланцев которого мы уже видели в Москве, весною 1664 года, на аудиенции у Алексея Михайловича в столовой избе, где мы в первый раз увидели и Воина Ордина-Нащокина.
Весною 1665 года Брюховецкий с несколькими украинскими полками и великорусскими ратными людьми перешел на правую сторону Днепра. С польской же стороны против него шел знаменитый польский полководец Чарнецкий с не менее знаменитым коронным хорунжим Яном Собеским, впоследствии королем Речи Посполитой, с Махновским, с гетманом Тетерею и другими.
Чарнецкий двигался по направлению к Суботову, некогда бывшему владению Богдана Хмельницкого, где когда-то этот последний держал у себя в плену этого самого Чарнецкого, посла поляков при Желтых-Водах.
Брюховецкий же в это время стоял ниже Чигирина, у Бужина, где тогда находился и запорожский кошевой Серко с своими казаками.
Весенний день близился к вечеру, когда один из передовых отрядов польского войска, среди пересекающихся лесных дорожек, троп и болот, как казалось его предводителю, сбился с пути. В это время на одной из боковых троп, из-за болота, показалось трое путников. Это были бродячие нищие, слепцы, которых там называют "старцями" и которые, как великорусские "калики перехожие", бродят по ярмаркам и распевают духовные стихи, думы, а иногда и сатирические песни, по желанию слушателей. Иногда они поют и под звуки лиры, кобзы или бандуры, почему и называются то лирниками, то кобзарями, то бандуристами.
Завидев слепцов, польские жолнеры остановили их. Двое из них были слепые - один старик, другой помоложе, а третий - мальчик, их "поводатырь" или "мехоноша". У всех у них было в руках по длинному посоху, а за плечами крест-накрест висели сумы для подаяний.
- Вы здешние, хлопы? - спросил их усатый шляхтич со шрамом на щеке.
- Тутошни, панове, - отвечал старший слепец.
- А дорогу до Суботова хорошо знаете? - спрашивал дальше шляхтич.
- Как же не знать, панове? - отвечал младший. - Вы сами, бувайти здорови, ведаете, что жебрака, как и волка, ноги кормят: как волк знает в лесу все дорожки, так и слепцы жебраки.
Некоторые жолнеры рассмеялись.
- И точно волки, а малец совсем волчонком смотрит. Ты чей?
- Ничей, - бойко отвечал мальчик.
- Как ничей? - удивился шляхтич.
- Ничей, пане: моего батька татары зарезали, а мать в полон увели.
- А это за то, что вы против панов все бунтуете.
- Мы не бунтуем, пане.
- Ладно! Так показывайте нам дорогу до Суботова. А сегодня мы туда дойдем?
- Не скажу, - отвечал старший.
- Как не скажешь, пся крэвь! - вспылил шляхтич.
- Не скажем, - повторили оба слепца.
Шляхтич замахнулся было палашом, чтоб ударить того или другого за дерзкий ответ, как его почтительно остановил один из городовых казаков, родом украинец.
- Они, вашмость, не не хотят сказать, а не знают, - сказал он, - это такая хлопская речь: когда они чего не знают, то говорят - "не скажу".
- Так-так, панство, - подтвердил старший слепец, - уж такая у нас, у хлопов, речь поганая. А сдается мне, панове, что сегодня вы не дойдете до Суботова - далеконько еще.
- Так марш вперед! - скомандовал шляхтич.
Скучившиеся было около слепцов жолнеры расступились, и отряд двинулся. Где-то позади какой-то хриплый голос затянул:
Wyszla dziewezyna wyszla iedyna,
Jak rozowy kwiat,
и тотчас оборвался. Слышны были шутки, перебранки, смех.
- А пусть жебраки запоют какую-нибудь думу - все будет веселей идти, - предложил городовой казак с огромной серьгой в ухе.
- И то правда! пусть затянут свою хлопскую думу, - согласились другие. - Эй, вы, слепаки! затяните-ка думу, да хорошую!
- Какую ж вам, панове? - отвечал старший слепец, не оглядываясь, но ощупывая посохом путь.
- Какую знаете, - был ответ.
Слепцы тихонько посоветовались между собою, и младший из них, вынув из-под полы своей ободранной "свитины" бандуру, стал ее налаживать и тихо перебирать пальцами струны. Скоро он затянул одну из любимейших для каждого украинца думу - "Невольницкий плач" - думу, содержание и мелодия которой хватали за душу каждого, потому что в то время чуть не из каждой украинской семьи кто-либо томился в крымской или турецкой неволе. Скоро и второй голос присоединился к первому, и оба голоса, равно как и мелодия думы, буквально рыдали.
Дума говорила о том, что не ясный сокол плачет-выкрикивает, а то сын к отцу-матери из тяжкой неволи в города христианские поклон посылает, ясного сокола родным братом называет: "Сокол ясный, брат мой родненький! Ты высоко летаешь, ты далеко видишь, отчего ты у моего отца и матери никогда в гостях не побываешь? Полети ты, сокол ясный, брат мой родненький, в города христианские, сядь - упади у моего отца и матери перед воротами, жалобно прокричи, про мою казацкую участь припомяни. Пусть отец и матушка мою участь казацкую узнают, свое добро-имущество с рук сбывают, богатую казну собирают, головоньку мою казацкую из тяжкой неволи вызволяют! Потому что как станет Чорное море выгравать, так не будут знать ни отец, ни матушка, в которой каторге меня искать - в пристани ли Козловской, или в Цареграде на базаре. А тут разбойники, турки-янычары, станут на нас, невольников, набегать, за Красное море в Арабскую землю продавать, будут за нас сребро-злато, не считая, и сукна дорогие поставами, не меряя, без счету брать…"
Воодушевление певцов росло все больше и больше. Слушателям, особливо же из городовых казаков, которые все были чистейшие украинцы, казалось, что это поют и плачут сами невольники, измученные, ослепленные мучителями-янычарами, что действительно они обращаются к соколу, к ясному солнцу, к небесному своду. Все толпились поближе к певцам и слушали-слушали, затаив дыхание или же украдкой смахивая со щеки предательскую слезу. А они, поднимая свои слепые глаза к небу, пели все с большим и большим воодушевлением. Сама бандура, совсем не хитрый инструмент, и та, казалось, рыдала - и у нее дух захватывало от рыданий.
Потом бандура и голоса певцов как-то обрывались, и этот перерыв еще больше томил душу слушателя: казалось, он ждал, что же будет дальше в этом безбрежном море печали.
А бандура опять тренькала, сначала один голос, потом другой, - и снова раздавался невольничий плач и проклятие: