Меня прямо распирает от желания сказать: никакой я не артист, а рабочий, штукатур, строитель! Но уже нельзя: совестно признаваться, что так долго врал… И я опять мычу что-то, вроде не по-русски…
Папаша глядит на меня просто уже с жалостью. Говорит:
- В каком же вы театре работаете или будете работать? В Большом, что ли?
Я, чтобы скорее закончить эту тему, киваю головой: ага, дескать, именно - в Большом. Но старик не настолько глуп. Он уточняет:
- Вы в самом Большом или, может, - в филиале?
- Ага! Я - в филиале…
- В филиале Большого?
- Точно… то есть… не совсем… Скорее даже не в Большом театре, а - в Среднем…
- В каком, в каком?
- Я говорю: в том, который поменьше…
- Значит, в Малом?
- Ага… Пожалуй, что в Малом…
- Позвольте, - заявляет Людин папаша, - в Малом театре певцов нет. Там - драма.
Я спрашиваю будто с интересом:
- Разве?
- А вы что - не знаете?
- То есть, конечно, знаю, но я как-то до сих пор не заметил…
Тут брови у отца совсем сходятся, и он строго произносит.
- А я вот, например, уже заметил.
- Что именно? - спрашиваю я, а у самого сердце опускается вниз.
- Я заметил, что ты бессовестно хочешь нас обмануть. Ну, Людмилу ты, может быть, и провел, а я - не в том возрасте, чтобы верить любому вранью… Говори сейчас, парень, по-честному: где работаешь? Какая специальность? Ну!
Я опустил голову так низко, что лбом стукнулся о стакан с чаем, и еле слышным шепотом называю свое настоящее ремесло.
Отец спрашивает:
- А? Громче говори! Не слышу!
- Я говорю: штукатур я… кхе… ууу… по шестому разряду…
- А чего же ты врал про артиста?
- Боялся, ваша дочка не захочет с простым штукатуром встречаться…
- Эх ты, недотепа! А где же твоя рабочая гордость?
Я уже не могу на него смотреть вовсе. Отвернулся к стене. И так - отвернувшись - спрашиваю его:
- Уходить мне?
- Почему? - говорит отец. - Наоборот, теперь ты мне стал более симпатичным. Я и против артистов ничего не имею. Но только если это настоящие артисты, а не самозванные певцы из Мало-Большого-Среднего театра… А штукатур - это ж великолепное дело! Да если хочешь знать, я сейчас тоже строительному делу собираюсь учиться: сами будем строить себе домик, своими силами. Так для меня зять-штукатур - первый человек. Надеюсь, не откажешь вместе с нами поработать на постройке дома?..
- Да господи, да я… да только скажите, куда приехать работать, а я уж… Тем более, я знаю специальности каменщика, и маляра, и плотника… Нас же обучали…
- Вот и молодец!.. Оля (это он позвал жену), иди сюда! Оказывается, Людин жених - строитель…
Люда с мамашей входят в комнату. Мне уже почти совсем хорошо, но надо пройти еще одно испытание: признаться и Люде, что я ее обманывал насчет моей профессии…
Я робко гляжу на Люду, почти шепотом спрашиваю ее:
- А ты не сердишься на меня?
- За что?
- Что я тебе врал… ну, в общем, что я оказался не певец…
- Я это давно знала, - отвечает Люда и гладит меня по волосам.
- Как это - "давно"?
- А так. Еще когда мы с тобой встретились третий раз - помнишь? - в кино "Селект", у тебя из кармана выпало служебное удостоверение. Я прочитала и незаметно положила его обратно…
Понимаете?.. Мне и стыдно, и радостно… И потом мне так хорошо стало…
А папаша брови раздвинул окончательно, хлопает меня по плечу и говорит:
- Чудак-человек! Ты же теперь - ведущая фигура!.. Шутка сказать - строитель… Это сейчас самое насущное дело… А зять-строитель - и вовсе клад!..
Понимаете? Это я - клад!..
Тайфун красоты
Жизнь супружеской четы Кологривовых складывалась доселе вполне счастливо: они молоды, любят друг друга; оба занимаются делом, которому по собственному желанию посвятили свою жизнь: Владимир Сергеевич - кандидат исторических наук, сотрудник научного института, где разрабатывает интересную для него и важную научную тему; Елена Павловна - химик и также трудится в исследовательской лаборатории над серьезной и плодотворной задачей. Недавно чета Кологривовых получила новую двухкомнатную квартиру. Им удалось обставить свое гнездышко современной мебелью - скромно, но со вкусом.
Но, как говорит старинная пословица, полного счастья на земле не бывает. Кто бы мог подумать, что сильный удар по беззаботному существованию этой крепкой и молодой семьи будет нанесен родной теткой Владимира Сергеевича!.. Означенная тетка приехала погостить в столице из районного центра Тамбовской области. Прибыла ранним поездом. Долго и громко звонила из подъезда; потом нетерпеливо стучала кулаками и ногою, обутой в дорожные сапоги с железными, надо думать, подошвами, в свежевыкрашенную филенку входной двери; громко же обсуждала с носильщиком-добровольцем причины, по которым ей не открыли сразу доступ в квартиру…
А когда несколько напуганные этакой увертюрой племянники Вова и Ляля выбежали в переднюю не то что полуодетые, а скорее - одетые на одну десятую, тетя Паня заголосила через запертую дверь самой нежной, самой проникновенной из своих интонаций:
- Родные вы мои голубчики, племяши мои дорогие, открывайте сей минут, ведь это я к вам приехала, я, я, я, тетя Паня - и никто другой!
Супруги открыли. Признали родственницу. Приняли участие в переноске в квартиру трех ее деревянных чемодано-сундуков и четырех мешков размером один метр на восемьдесят сантиметров. Через двадцать минут после своего появления тетя Паня, слазив в первый мешок, сделала дорогим племянникам первый подарок: гигантскую гипсовую кошечку (шестьдесят сантиметров на сорок), раскрашенную большими зелеными пятнами, сказавши при этом:
- Этот бюст киски я вам привезла аж из нашего поселка. Думаю: может, в Москве и не найдете такой…
Тут же тетя осмотрелась взглядом артиллерийского командира, который выбирает наиболее выгодные позиции для установки своих орудий, и поставила кошечку на верхнюю грань телевизора.
Супруги переглянулись. Недоумение, смешанное с грустью, мелькнуло в их глазах. Но тетя истолковала это по-своему.
- То-то! - самодовольно произнесла она. - Живете вы, как я посмотрю, бедновато… художественных ценностей еще не накопили… Ну ничего… я вам обставлю квартирку - не узнаете даже!
Произнося эти слова, тетя уже ворошила вещи во втором мешке. Появилось на свет нечто среднее между ковриком и картиной. Это произведение изображало все то, что на подобных "полотнах" должно быть изображено: нагло-голубой пруд, в котором плавают белые закорючки, означающие лебедей; гряда темно-зеленых веников, поставленных рукоятками книзу, - то есть "лес"; ярко-желтая дорожка между ядовито-зеленых газонов; оранжевый кружок солнца на бледном небе с курчаво-белыми облачками; очертания "замка", более похожего на соединенные воедино четыре пивных киоска… Но кто же не знает содержания таких картин?!
Вова и Ляля, узрев эту красоту, покачнулись, словно по команде: оба сразу и в одну и ту же сторону… А тетя крякнула от удовольствия.
- Здорово? - спросила она. - Вот я вам что отдаю!.. Гвоздочки у вас найдутся? Нет?.. Ну, я пошарю у себя…
И вот тетя Паня стоит уже на стремянке. Во рту у нее - гвозди, которые она поштучно вбивает в стенку прямо через плотную ткань своей "картины". А попутно рассказывает, не совсем, правда, внятно по причине того, что гвозди несколько искажают ее дикцию:
- Я шама прошто аахнула, как вышмотрела такую прелешть у наш на базарщике…
Правда, вше бабы шражу кинулишь на этого продавша, как только он ражвернул такой пейжаш…
И, внезапно обретя правильный выговор (поскольку все гвозди уже были забиты в стенку), она заканчивает:
- Теперь у вас стало, как все равно в этой… ну, в Третьяковке…
Короче говоря, к концу дня вся квартира приобрела новый оттенок в смысле убранства. Первая кошечка из гипса привела за собой, как говорят докладчики, целый ряд скульптур того же стиля: собачку, двух медведей, трех аистов и несколько других птиц, младенца и балерин в соблазнительных позах. Эти сокровища заняли все поверхности, пригодные для установки на них скульптур. Пейзаж с лебедями (летний) был дополнен зимним вечером со светящимся вдали желто-пегим окошком и аккуратно падающим в заданном направлении снегом (снежинки были толстые и жирные, как галушки); вместо лебедей фигурировали здесь олени с рогами наподобие вешалок. Затем была картина, на которой, развратно развалясь по первому плану (на тахте), лежала восточная красавица в ярко-красных шальварах и курила из кальяна; а по-над красавицей был распущен павлиний хвост - один только хвост, самого павлина не было. Появились на стенах и украшения из тисненого картона, где методом барельефа воспроизведены всё те же персонажи - лебеди, олени, медведи, кони, красавицы, павлины, арлекины, пьеро, лилии и маки на длиннющих стеблях… А тетя еще ходила по комнатам и выискивала свободное местечко для нового очередного украшения. И находила!..
- Чего нам теперь еще не хватает? - рассеянно спрашивала самое себя тетя, почесывая затылок и закуривая тридцать пятую папиросу "Беломор". - Ах, ну да! Я же ж еще вышивок не начинала даже раскладывать…