Впрочем, в связи с движением так называемых "народных университетов" хлопоты Володи сильно облегчились в этой части: стремления участвовать в спектаклях растут у многих сослуживцев и членов их семейств.
Однако Володя заботится не только о личном составе, но и о бутафории, о переписке ролей, о добывании пьес, о париках и гриме. Он проявляет наибольшую изобретательность в изыскании домашних суррогатов сценической обстановки.
Резкий перелом в Володином поведении происходит в самый день спектакля, примерно за полтора часа до начала его. Еще идет торжественная часть. Самые шаткие исполнители давно явились и готовят себя к выступлению истово и обстоятельно. Режиссер Вероника Сергеевна, волнуясь больше всех, делает вид, что она вит не спокойна.
И вот тут-то, загримированный крестьянином-единоличником, с жидкой бороденкой и огромным поднятым кверху носом, Володя Зякин подходит к Веронике Сергеевне. Он волочит за собой по полу бурый зипун с аккуратно вырезанными и оформленными прорехами.
- Нет, я не буду играть, - тихо говорит Володя Зякин и не торопясь подымает зипун с полу, - не буду я играть в таком безобразии…
- В каком безобразии? - глотнув слюну, спрашивает Вероника Сергеевна.
- Вот в этом. В зипуне. Мне говорили, что будет настоящий бедняцкий зипун на мой рост, а это - что такое?
Действительно, одеяние это в два раза шире и выше хрупкого Володиного корпуса.
Вероника Сергеевна произносит очень тихо и очень медленно:
- Зипун как зипун. В крайнем случае его можно подшить.
- Все равно будет видно, что это не по мне… Нет, я не буду…
Пятнадцать голосов уговаривают Володю не срывать спектакля. Он горько улыбается и отрицательно качает головой. Кончается эта сцена тем, что вошедший в комнату зампредтреста бодрым голосом говорит:
- Батюшки! Да здесь, оказывается, "артисты"… И опять Зякин комика играть будет? Да смотри, какой зипун себе подобрал. От одного зипуна смеху не оберешься!
Это замечание в новом свете выставляет качества злополучного зипуна. Володя думает с полминуты и наконец дает знать о том, что он сменил гнев на милость, такою фразой:
- Я удивляюсь, товарищи: нам скоро начинать, а еще ни одного звонка не было.
Но вот заседание заканчивается. Кружковцы быстро и споро убирают с авансцены стол президиума. Вот уехала за занавес выдвинутая было к самой рампе кафедра докладчика. Вероника Сергеевна, побледнев, выходит за занавес, чтобы изложить творческие задачи, которые драмкружок поставил себе в данном спектакле. В течение пяти минут кружковцы с интересом прислушиваются к тому, как она говорит: "…Мы не собираемся… нам хотелось бы… мы не считаем… и если нам удалось…" Не слишком шумные аплодисменты провожают Веронику Сергеевну. Она уходит и становится за первой кулисой справа.
Занавес раскрывается с треском и рывками. На сцене внутренность просторной избы. Единственная специально для этого спектакля написанная декорация - русская печь. Все остальное подобрано из имущества треста, участников спектакля, их родных и друзей.
Спектакль начинается. Как водится, первые реплики оробевшие исполнители произносят необыкновенно тихо. Из зрительного зала доносится:
- Не слышно! Громче!
Повинуясь желанию публики, "артисты" повторяют все сказанное, добавляя ради естественности вводные слова:
- Что это, говорю, у вас, говорю, бабушка Марфа, никого дома нет?
- А я уж тебе ответила, сынок, что нонче все в город уехали и скоро приедут…
Несмотря на то, что в зале сидят исключительно горожане: служащие и члены их семейств, - драмкружок представляет пьесу из колхозного быта. Это не ахти какая одноактная пьеска, написанная в порядке агитации за упорядочение колхозной отчетности. Пожалуй, никого из зрителей не может взволновать так называемая проблематика данной пьесы. Но кружковцы рассматривают свое выступление как своеобразную форму маскарада. И им было бы очень скучно играть в городском платье. А тут все-таки как-то пришлось переодеться, нацепить бороды и "пейзанские" парики, повязаться кокетливыми ситцевыми платками.
Впрочем, зрителей также спектакль интересует как повод поиграть в "угадайку", и потому из зала то и дело доносятся реплики в полный голос:
- Батюшки! Это кто ж такой с наклеенными ушами?.. Никак Пантрягин?..
- Он, он! Пантрягин из транспортного отдела! Смотри, как загримировался, прямо не узнать!
- Позвольте, а кто же играет эту женщину? Что-то я не признаю…
- Это бухгалтера Фонского дочка - Любочка.
- Позвольте, неужели она так выросла? Сколько же ей теперь лет?
- Да, брат, молодое растет, старое старится…
- Чшш, дайте слушать, товарищи! Вон Володя Зякин вышел.
Зякина встречают аплодисментами, и он начинает свой монолог комика-колхозника. Известно, как пишутся такие монологи: нечто среднее между третьим мужиком из комедии Л. Толстого "Плоды просвещения" и дедом Щукарем из "Поднятой целины" М. Шолохова. Зякин сморкается при помощи пальцев, икает, хромает, спотыкается о мебель - словом, старается рассмешить публику. И это ему удается.
Вскоре же начинаются неизбежные неполадки. Во-первых, внезапно забыл роль шофер автобазы треста Тузиков, играющий в спектакле тракториста. Когда все остальные действующие лица обратились к нему профилями (фас у каждого персонажа был повернут к публике), ожидая услышать от Тузикова нечто вроде краткого доклада о пользе механизации сельского хозяйства, нерадивый шофер открыл рот, снова закрыл и потом повернулся к публике спиной. При этом он усиленно чесал затылок, чем вызвал смещение парика на левое ухо.
Произошла пауза, во время которой сидевший в третьем ряду пожилой кассир треста - старик своенравный и крайне аккуратный - сказал укоризненно:
- Что ж ты, голубчик, морду-то воротишь? Люди не виноваты. Это ты виноват! Учить надо было ролю!..
В действие вступает суфлер - он сообщает текст роли тракториста, и при этом так громко, что его слышно за запертой дверью клубного зала, где происходит спектакль…
Одна беда, как водится, повлекла за собой другую: не доверяя уже больше исполнителям, суфлер (он же помзавхоза) совершил нижеследующее. Когда один из "колхозников", желая создать впечатление вящего правдоподобия, в конце своей реплики добавил лично от себя вопросительное междометие "а?", суфлер решил, что и этот исполнитель забыл текст. Суфлер высунулся из-за кулис и стал уже не только кричать продолжение реплики, а еще и показывать пальцами на виду у зрителей: куда идти этому исполнителю и кому отдать принесенный им колос… А заподозренный в незнании роли "колхозник" откровенно махнул на суфлера рукой и сказал ему:
- Сам знаю. Чего ты орешь?
Но наибольшая неприятность случилась с главной декорацией - изображением русской печи. Ни с того ни с сего печь упала в середине акта и чуть было не задела по затылку Володю Зякина. Не сговариваясь, исполнители сделали вид, что ничего не произошло, и делали его до тех пор, пока на сцене не появилось новое действующее лицо, которому по ходу сюжета надлежало погреть руки у печи. Сразу сообразив обстановку, это действующее лицо начало поднимать декорацию. Ему помогали другие "артисты", а из публики неслись советы:
- Слева, слева берите! Так ничего не выйдет.
- Да куда вы ее? Она не там стояла…
- Эй, девушки! Отойдите, а не то вас заденет.
Какой-то шутник из задних рядов кричал и так:
- Раз, два - разом!.. Раз, два - взяли!..
Больше никаких неприятностей не было.
Спектакль прошел с большим успехом. Вызывали и исполнителей и режиссера Веронику Сергеевну.
На танцы участники спектакля вышли розовые от плохо смытого грима, с блестящими глазами. Володя Зякин принимал поздравления сослуживцев по поводу своего дарования и был совершенно счастлив. Исполнительницы ролей колхозных девушек танцевали в деревенских костюмах и париках. Все находили, что это им очень шло.
Отщепенец
Когда этот поезд подходил к маленьким станциям, люди на платформах удивлялись и говорили:
- Какой веселый поезд!.. Смотрите: одна молодежь… Куда же это они собрались… и сколько их!
А знающие отвечали:
- На целину едут - вот куда! Потому - и веселый. Потому - и молодежь…
Звучал второй звонок, и пассажиры "веселого" поезда вскакивали на подножки, смеясь и громко переговариваясь друг с другом, унося в вагоны арбузы и огурцы, мясо и лепешки, купленные на станции, допивая уже на вагонных площадках молоко, чтобы вернуть посуду владельцам…
Поезд шел дальше, и через пять минут, забыв об оставленной позади станции, пассажиры всех восемнадцати жестких цельнометаллических вагонов снова располагались на нижних и верхних полках, толпились в проходах и тамбурах, шутили друг с другом и с проводниками, пели, играли в козла, читали, спали… Впрочем, была в этом поезде еще одна особенность: казалось, что весь поезд населен знакомыми между собою людьми. Общность цели и пути, молодость всех пассажиров уничтожала всякие "средостения". Тут складывались "коммуны" по питанию, наличному чтиву и даже по обуви и одежде. Выяснялись вкусы и воззрения в области искусства и гастрономии, техники и мечтаний, представлений о будущем и желательном виде работы. Завязывались дружеские узы, и кое-где показались уже первые ростки взаимных влечений и любви…
Неугомонные парни и девушки ходили из вагона в вагон в гости. И - что греха таить - кое-где шумело уже яростными голосами и преувеличенным смехом вино.