"Но мы не хотим смертью заключить эту книгу, она посвящена жизни", - такими словами начинает Ханс Фаллада последнюю главу своего последнего романа. Здесь появляются персонажи, которым до тех пор была отведена роль скорей эпизодическая - почтальонша Эва Клуге и ее приемный сын Куно: теперь, после краха третьего рейха, они живут в деревне, работают на земле. В таком завершении повествования есть своя художественная логика - и не только потому, что Эва Клуге, принесшая Квангелям известие о смерти сына, открывала повествование. Фалладе было необходимо закончить роман картиной мирного труда, чтобы в этой картине воплотить начало новой жизни народа, избавленного от гнета фашизма, от позора и слез.
Ханс Фаллада скончался вскоре после завершения работы над романом - в феврале 1947 года. Стоит в заключение еще раз предоставить слово Иоганнесу Бехеру:
"Он владел широчайшей шкалой человеческих чувств. Ничто человеческое, ничто бесчеловечное не осталось ему чуждым. Он касался самых сокровенных чувств, в его клавиатуре не отсутствовало ничто бессознательное; простым, народным языком он умел сделать понятным и доступным необычное и сомнительное. Но любовь его принадлежала простой жизни и маленьким людям. Насколько простая жизнь порой бывает сложной и сколько величия таится в маленьких людях - это он рисовал мастерски. Он знал жизнь маленьких людей, как вряд ли кто другой, и точно отражал их настроение; но его сила в то же время была и его слабостью как человека и художника. Он часто слишком легко поддавался настроениям и колебаниям этих слоев, регистрировал их, колебался вместе с ними, вместо того, чтобы противостоять им и оказать сопротивление. Но поскольку он сердцем чуял правду, он скоро начинал противодействовать бесчеловечности, так же, как лучшие из его героев, - вместе с ними, на их, на свой лад: упорно, упрямо, чудаковато, сам по себе".
Т. Мотылева
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Перед выходом на волю
1
Заключенный Вилли Куфальт слоняется по камере из угла в угол. Пять шагов туда, пять - обратно. Снова пять туда.
На минуту он останавливается под окном. Оно немного скошено, насколько позволяют железные жалюзи; снизу доносится шарканье множества ног и окрик надзирателя:
- Держать дистанцию! Пять шагов!
У секции В-4 прогулка, полчаса будут кружить по двору, дышать воздухом.
- Не разговаривать! Ясно?! - опять орет надзиратель, и шарканье продолжается.
Куфальт подходит к двери, замирает и прислушивается: в тюрьме тихо.
"Если от Вернера сегодня не будет письма, - думает он, - придется пойти к попу и поклянчить, чтобы взяли в приют. А то куда мне деться? Больше трех сотенных я тут вряд ли заработал. На них долго не протянешь".
Он опять прислушивается. "Через двадцать минут прогулка у них кончится. Тогда наш черед. Надо успеть раздобыть табачку. Не могу же я последние два дня сидеть без курева".
Он открывает шкафчик. Заглядывает. Конечно, табаку и в помине нет. "Да, не забыть выдраить миску, а то Руш наорет. Где взять пасту? Стрельну у Эрнста".
Он кладет на стол куртку, шарф и шапку. Даже если на дворе солнечный майский день, всем положено надевать шапку и шарф.
"Через два дня забуду про эту муру. И буду надевать, что захочу".
Он пытается представить себе, как сложится его жизнь на воле, но ничего не получается. "Иду себе по улице, а тут кабачок, запросто открываю дверь, захожу и бросаю: "Кельнер, пива!""
Где-то там, в центральной дежурке главный надзиратель Руш постучал ключом по железной решетке. Стук разносится по всей тюрьме, его слышат во всех шестистах сорока камерах.
"Сволочь, вечно громыхает, чуть что не так! - ворчит Куфальт. - Ну, чем тебе на этот раз не угодили, дорогуша? Только бы знать, чем я займусь, когда выйду на волю! Ведь спросят же, куда мне выписывать документы… И если не смогу назвать конкретного места работы, весь здешний заработок переведут благотворителям, а те будут выдавать раз в неделю какие-то гроши… Черта с два! Лучше уж проверну с Бацке солидное дельце".
Погруженный в эти мысли, он переводит взгляд на свою синюю куртку с тремя белыми нашивками на рукаве. Нашивки означают, что он, Куфальт, относится к третьей категории заключенных, то есть его поведение "позволяет сделать вывод о глубоком нравственном выздоровлении и примерном поведении по выходе на свободу".
"Как изгилялся, чтобы заполучить эти нашивки! А что толку? Чуток табаку, да лишних полчаса на прогулку, ну еще радио послушать раз в неделю вечером, и камеру днем не запирают…"
Это и впрямь так: дверь камеры Куфальта не заперта, вообще двери камер третьей категории не запирают, а лишь прикрывают. Странная она, эта привилегия: распахнуть дверь, выйти в коридор и сделать хотя бы два шага и думать не моги! Запрещено. Стоит хоть раз нарушить, третью категорию отберут. Вот она и не заперта, эта дверь, и уже одно то, что он об этом знает, считается подготовкой к жизни на воле, где двери комнат тоже не запираются… Постепенная акклиматизация, выдумка какого-то тюремного чина.
Куфальт опять стоит под окном и раздумывает, не взобраться ли ему наверх и выглянуть. Может, увидит за тюремной стеной женщину?
"Не, лучше не буду, потерплю уж до среды".
Чтобы чем-то заняться, хватает сеть и вяжет шесть, восемь, десять ячеек. И тут ему приходит в голову, что и табак, и пасту для чистки посуды можно выклянчить у кальфактора, который раздает работу. Он бросает деревянный крючок и идет к двери. На секунду он останавливается, раздумывая, стоит ли рисковать. Потом его осеняет, он быстро расстегивает штаны, садится на парашу и справляет большую нужду. Потом наливает немного воды, закрывает крышку, застегивает штаны и берет парашу в руки.
"Если засекут, скажу, мол, уборщики утром позабыли опорожнить парашу", - соображает он на ходу и локтем распахивает дверь.
2
Через плечо он бросает, однако, косой взгляд на застекленную дежурку, где обычно, как паук на паутине, сидит главный надзиратель Руш и обозревает коридоры и двери всех камер тюрьмы.
Куфальту повезло: главного нет на месте. Вместо него в стекляшке торчит старший надзиратель, которому служебная маета давно надоела: он читает газету.
Стараясь не топать, Куфальт направляется в уборную. Проходя мимо камеры кальфактора, ведающего вязанием сетей, он застывает, прислушиваясь: за дверью спорят двое. Один голос ему знаком - чистый елей, ни с кем не спутаешь: это мастер по сетям. А вот другой…
Постояв с минуту и послушав, он идет дальше.
В уборной полно народу. Кальфакторы В-2 и В-4 укрылись тут, чтобы покурить.
И еще кое-кто оказывается здесь.
- Господи, Эмиль, это ты, Брун, приятель, неужели я и впрямь тебя вижу?! Ведь и у тебя скоро выходит срок?!
Говоря это, Куфальт выливает содержимое параши в унитаз.
- Ну и свинство! Мы же здесь курим! - возмущается один из кальфакторов.
И Куфальт тут же взрывается:
- А ну, закрой поддувало, гнида! Сколько ты вообще отмотал? Полгода? Мелочь пузатая, а туда же еще! "Свинство" ему, видите ли! Вот и гулял бы себе на воле, раз ты у нас такой чистенький. Клозет со смывом тебе не новость! Заткнись лучше! А у меня третья категория, ясно? Эй, у кого табачку найдется?
- Бери, Вилли, - говорит Малютка Брун и протягивает ему целую пачку дешевого табака и резаную папиросную бумагу. - Бери все. У меня еще есть, до среды за глаза хватит.
- До среды? Значит, ты в среду выходишь? Так ведь и я тоже!
Малютка Брун спрашивает:
- Вилли, а ты как решил: здесь и осядешь, в этой дыре?
- Еще чего! Тут на каждом шагу тюремщики! Нет уж, я махну в Гамбург.
- А работа у тебя есть?
- Пока нету. Но что-нибудь наверняка подвернется. Может, родня поможет… Или там поп… Как-нибудь перебьюсь!
И Куфальт улыбается. Но улыбка у него какая-то вымученная.
- А у меня кое-что наклевывается. На деревообделочной фабрике. Сбивать контрольные гнезда для курятников, сдельно. Мастер сказал, буду огребать не меньше полсотни в неделю.
- Это уж точно! - соглашается Куфальт. - Ты же на этом деле собаку съел. Как-никак девять лет тренировался.
- Не девять, а десять с полтиной, - поправляет его Малютка Брун, помаргивая водянисто-голубыми глазками. Он похож на тюленя - голова круглая, физиономия добродушная. - Всего было бы одиннадцать. Но потом полгода скостили - перевели на условно-досрочное.
- Эмиль, дружище, я бы ни за что не согласился! Полгода скостили! А условно сколько?
- Три года.
- Вот и видно, что дурак. Проштрафишься самую малость - ну там стекло разобьешь по пьяной лавочке или поскандалишь на улице - и, пожалуйста, загремишь опять на полгода. Лучше уж все сразу отсидеть, и баста.
- Знаешь, Вилли, когда отмотаешь десять с половиной…
- Меня и директор, и воспитатель, и поп все время уговаривали - подай и подай прошение о досрочном освобождении с условным сроком. Но я не такой дурак. Зато когда выйду отсюда в среду, то полечу, куда захочу…
Один из кальфакторов вмешивается:
- Небось прошение-то твое отклонили?
- Отклонили? Да я его и не писал, ты что, оглох, что ли?
- Слышать-то слышу, а только кальфактор кастеляна по-другому рассказывал.
- Этот-то? Да что он смыслит?! Знаю я эту гниду, вокруг кастеляна крутится! Только нос дерет, а сам шпана шпаной! Запросто пнет под зад малыша и отберет монету, с которой того мать в лавку послала. И такое дерьмо ты слушаешь! А паста для посуды у тебя есть?
- Этот Калибе еще говорил…