И тут произошло чудо, о котором свидетельствует Вильман в своих мемуарах. "Насколько было тогда возможно, мы избавили его от житейских забот. Он писал как одержимый, днем и ночью. За четыре недели он управился с рукописью романа "Каждый умирает в одиночку" объемом в пятьсот сорок печатных страниц. Конечно, потом потребовалась еще некоторая шлифовка, но в октябре 1946 года рукопись пошла в набор". За предельно короткий срок Фаллада не просто изложил в виде связного повествования, богатого неожиданностями и перипетиями, историю подвига супругов Квангель и их гибели, но и создал силою творческого воображения ряд персонажей, о которых ничего не мог прочесть в документах гестапо. Примечательно при этом, что среди вымышленных действующих лиц романа присутствуют люди гуманные, оказывающие супругам Квангель поддержку а трудные минуты, - таковы советник Фром, музыкант Рейхард, пастор Лоренц; на стороне Квангелей и невеста их сына Трудель Бауман. В замысел писателя явно входило показать, что в немецком народе имелись пусть малочисленные, пусть недостаточно активные - потенциально антифашистские силы.
Фаллада, как мастер прозы, в последнем своем романе верен себе: он создал еще одно остросюжетное повествование, в котором большое место занимают криминальные мотивы. Но в прежних романах писателя, - по крайней мере, в отдельных эпизодах, - власти Веймарской республики боролись с преступностью. Здесь иное соотношение сил: преступная система борется с порядочными людьми, не приемлющими фашизма.
Исторические корни гитлеровской диктатуры, ее социальная природа, ее идеология - все это вне поля зрения Фаллады. Он силен в другом: он чутко передает общественную атмосферу страны; он хорошо знаком с полицейским аппаратом власти, с механизмом сыска и режимом тюрем. Охота гестаповцев за "невидимкой", распространявшим антифашистские открытки, допросы супругов Квангель, суд над ними - все это дает ему материал для драматичных эпизодов. В них обнажается антигуманная, по сути дела враждебная всякому праву и законности, природа фашистского правящего аппарата. Штатные чиновники гестапо опираются на преступный сброд, находят добровольных или платных осведомителей в среде люмпенов, тунеядцев, алкоголиков, воров. В этом смысле символична судьба многоопытного полицейского чиновника Эшериха: он пытается придать своим поступкам некий декорум правопорядка, но в конечном счете сам превращается в уголовного преступника. И перед лицом мужественного Квангеля, который даже на пороге смерти не склоняется перед своими мучителями, Эшерих вынужден признать свое поражение.
Впервые у Фаллады в центр повествования встала тема сопротивления, освободительной борьбы. Притом писатель вовсе не отрешился от своего былого недоверия к организованной политической деятельности: эпизод тайной сходки нелегальной антифашистской группы, образ руководителя этой группы, бессердечного Григолейта - все это написано недостоверно, малоубедительно. (О деятельности подпольных антифашистских организаций в гитлеровской Германии Фаллада прежде не знал и не мог ничего знать - материалы об этой деятельности стали появляться в печати ГДР лишь годы спустя.)
Борьба и судьба супругов Квангель привлекли Фалладу как сюжет для романа, возможно, именно потому, что тут он нашел героев, поднявших знамя борьбы в одиночку, из побуждений не политических, а стихийно-нравственных.
Превращение аполитичного, замкнутого, осторожного в словах и поступках мастера мебельной фабрики в активного, безоглядно отважного противника фашизма тщательно мотивировано художником. Квангель по сути своего характера прежде всего труженик и человек долга. Он знает себе цену, ему в высокой степени свойственна рабочая гордость, - в этом основа его твердого и независимого характера. Он полон презрения к фашистским бездельникам и крикунам, в нем нет ни тени приниженности, робости, - уже поэтому он был и остался невосприимчив к культу фюрера. Смерть единственного сына, погибшего на фронте, дала ему толчок к действию.
Ведя свою незаметную, упорную, оригинальную по своим формам антигитлеровскую пропаганду посредством открыток, которые он разбрасывает в разных уголках Берлина, Квангель руководствуется вовсе не одним лишь желанием успокоить свою совесть. Он думает не только о себе, обличает фашистов не только от своего имени. Еще в самом начале своей деятельности он говорит жене, что каждая написанная им открытка - пусть она и попадет в руки нацистов - "свое дело сделает, даже если только лишний раз им напомнит, что не все покорились, не все стоят за их фюрера".
Трагическая ошибка Квангелей в том, что они недооценили силу фашистского аппарата власти, зловещую власть страха над умами людей. Именно страхом, сковывающим громадное большинство подданных Гитлера. объясняется тот факт - болезненно поразивший Отто Квангеля, - что почти все его открытки оказались в гестапо.
В романе прослежена судьба лишь одной, первой открытки, написанной Квангелем. В числе эпизодических персонажей романа - популярный киноактер Хартейзен. Ему иронически дана фамилия, означающая "твердое железо". Нет, Хартейзен совсем не из железа. И в момент, когда он появляется в романе, - он глубоко встревожен: он попал в немилость к "самому" Геббельсу, когда имел неосторожность оспорить какие-то его вздорные высказывания по поводу искусства. Всесильный рейхсминистр мстит артисту, осмелившемуся иметь свое суждение. Хартейзен отстранен от работы в кино, - если так будет продолжаться, ему грозит творческая смерть (все это напоминает ситуацию, в которой оказался сам Фаллада после написания романа "Железный Густав"). А тут еще эта злополучная открытка! Желая показать свою лояльность фашистскому режиму, Хартейзен немедленно сдает крамольный документ в гестапо… И читатель может себе представить, что многочисленные рабочие, служащие, лавочники, безработные, в руки которых попадали воззвания Квангелей, оказались не храбрее, чем известный во всей стране артист.
Квангель испытывает своего рода шок, когда узнает, что гестапо завладело его открытками. "Я хотел действовать один, а ведь знаю же я, что в одиночку ничего не сделаешь. Нет, мне незачем стыдиться того, что я делал. Только делал я неправильно… Дайте мне волю, и я опять буду бороться, только по-другому, совсем по-другому…" Так говорит Квангель комиссару гестапо Эшериху. Как видим, он осознал ошибочность своего образа действий, но ни в коей мере не сломлен. Не сломлен и тогда, когда изверги приходят ночью к нему в камеру, издеваются над ним, бьют его, обливают водкой. В этой пьяной оргии гестаповцев принимает участие и комиссар Эшерих. "И все время он чувствовал на себе строгий, презрительный взгляд Квангеля, молча смотревшего, как топчут его достоинство". И не Квангель, а Эшерих чувствует себя побежденным.
В прежних романах Фаллада безраздельно отдавал симпатию людям кротким, покорным судьбе. Таковы у него прежде всего образы женщин: Овечки в "Маленьком человеке…" и родственных ей фигур в других романах - Петры в "Волке среди волков", Тутти в "Железном Густаве". Мягкосердечие, связанное с известной пассивностью, присуще и молодым людям - Пиннебергу, Пагелю, младшему из Хакендалей. Активность, сила воли чаще всего оказывалась у Фаллады привилегией людей деспотичных и, в сущности, недобрых. В последнем романе - иная концепция личности. Если человек хочет быть в полной мере человеком, он должен жить не только для себя, не только для своей семьи, следовательно должен обладать сильной волей и уметь сопротивляться обстоятельствам. Именно так изменяются на глазах у читателя Отто и Анна Квангель.
Поэтому понятно, отчего романист не торопится завершить свое повествование и после того, как супруги Квангель попали в лапы гестапо. Их участь предрешена, их ожидает казнь, - казалось бы, о чем же еще рассказывать? Но Фаллада знает, о чем еще стоит рассказать. Его герои продолжают борьбу и после ареста, обретают новых друзей, находят в себе резервы духовного величия.
Фаллада и тут, как обычно, избегает патетики. Благородство его героев проявляется не в каких-либо громких речах, а скорей в том, что они презирают официальную ложь и демонстрируют это презрение. Советский литературовед Н. Павлова верно говорит об эпизодах, где описывается расправа над Квангелями: "Открывается внутренняя свобода поступкам героев, рождается раскованность и раскрепощение. Согласившись погибнуть за свою правду, человек может позволить себе все. Озверевшему чиновнику, выведенному из себя бесстрашием Квангеля, приходится выслушать от своего коллеги, что приговоренного к казни, в сущности, наказать больше нечем. В самые трагические сцены романа неожиданно прорывается смех. В нем же - высвобождение и фамильярность, как и в непристойном ругательстве, которым равнодушно кроет своих палачей Отто Квангель". И эта же стихия высвобождения - добавим - проявляется в возгласе: "Прощай, товарищ!", которым Отто Квангель отвечает на прощальные слова, несущиеся ему навстречу, когда его ведут мимо камер смертников на казнь.