Ну, Зете прикидывает и так и сяк, как бы ему прижать толстяка и заставить прислать замену, а ему самому избавиться от погреба. Наконец рассказывает мне всю эту историю и спрашивает: "Куфальт, что мне делать?" А я ему: "Зете, дело яснее ясного. Мы с тобой пойдем к директору и выложим ему все это дерьмо". А он мне на это: "К самому! Да ни за что! Только еще хуже влипну!" А я ему: "Да как ты можешь влипнуть, дело верняк, провернем так, что выйдешь чистеньким". А он мне: "Господи, зачем я тебе только все рассказал, влипну как пить дать, ты просто еще салага". А я ему на это: "Я не салага, а вот ты через неделю будешь работать на огороде". И записываюсь на прием к директору. Потому как внутри у меня давно накипело на эту жирную свинью. У нас, у несчастных арестантов, животы подводит от голода, а этот обжора наше мясо ворует.
- И что сказал тебе директор?
- Выслушал всю эту историю, покачал из стороны в сторону лысым черепом и говорит: "Вот оно, значит, как. Слышать я уже кое-что слышал, но подробностей пока не знал". А я ему на это: "Но надо, чтобы Зете не погорел. Вот если бы вы, господин директор, в следующую среду или субботу к шести часам подошли к воротам… Тут вы и увидите кухонного надзирателя с тележкой и мешком опилок, да и Зете в упряжке. Если Зете моргнет, значит, на этот раз в мешке и впрямь одни опилки, а если нет, приступайте к делу. Вот и захватите жирного борова с поличным". - "Что ж, - отвечает мне директор, - это вы хорошо придумали, так и сделаем. И спасибо вам, Куфальт!"
"Ну, - говорю я старику Зете, - дело в шляпе". И он тоже радуется. Но в следующую среду говорит мне: "Директора у ворот не было, а три банки свиной тушенки в мешке лежали!" В субботу же сказал: "Выдали меня борову, он теперь на меня зверем смотрит". А кончилось дело тем, что Зете прямо в камеру принесли бумагу, - обвиняется, дескать, в оскорблении должностного лица. И все повара как один клянутся и божатся, что никогда видеть не видели, чтобы надзиратель взял себе мяса или гороха и что это вообще невозможно. Вот старик Зете и огреб еще три месяца. А то бы вышел вместе с нами послезавтра.
- Может, ему и впрямь померещилось? С чего бы директор так повернул?
- А это не директорских рук дело, это обстряпали его подчиненные. Не нравится им, что какой-то там арестант закладывает старого служаку из их числа! Так что образумься, послушайся моего совета и не ходи к директору.
- Не знаю, Вилли. У меня все-таки все по-другому.
- Конечно, у тебя все по-другому. Но и общее есть: Зете арестант и ты арестант. А кто таким верит? Делай, как я сказал. Молчи в тряпочку и радуйся, что вышел на волю и нашел работу!
- Ты это серьезно, Вилли?
- Ясное дело, серьезно. Я и сам так сделаю.
8
После обеда Куфальта вдруг охватил трудовой пыл. Собственно, собирался-то он только выдраить камеру, но потом заметил, что до полной нормы по сетям ему оставалось связать еще около двух тысяч узлов, и если сейчас взяться, еще можно успеть. Тогда при освобождении он получит на восемнадцать пфеннигов больше.
И он набросился на эти узлы как бешеный. Вязал, правда, кое-как, хотя знал, что слабые узлы для рыбаков все равно что нож в спину. Но главным в его глазах были все же восемнадцать пфеннигов. Если сетевой кальфактор растянет сеть как следует, все будет в лучшем виде.
Покончив с узлами, он садится на пол и начинает натирать. Это дело тоже навыка требует, скипидара и графита надо брать самую малость, иначе пол останется матовым и не заблестит, сколько его потом ни три. Под конец он делает себе "трафаретку" - приспособление, в последнее время сильно вошедшее в моду у них в тюрьме: из картонной крышки вырезают себе какой-нибудь шаблон по своему вкусу и трут пол щеткой через шаблон "против шерстки". Получается узор из светлых и темных фигур - цветы, звезды и маленькие зверушки. Этого никто не требует, но такое художество радует глаз главного надзирателя Руша и внушает ему симпатию к самим художникам.
Покончив и с этим, Куфальт принимается драить металлические предметы. Хуже всего поддается внутренняя сторона крышки параши, на которой от мочи и кала всегда образуется беловатый слизистый налет. За это надо браться умеючи - сперва потереть кирпичной крошкой, а потом уже…
Сначала его раздражало, что открытая параша все это время распространяла по камере удушливую вонь, теперь он ничего не замечает. Параша воняет, тут уж ничего не попишешь и вонь еще долго стоит, потому что камеры маленькие и плохо проветриваются.
Потом надо взять немного пасты…
Но тут дверь его камеры распахивается и входит сеточник со своим кальфактором. Только это уже не Розенталь, опять какой-то новенький.
- Ого, мастер, - ухмыляется Куфальт, энергично надраивая крышку, - гляжу, у вас опять новый кальфактор? Да вы их меняете как перчатки!
Мастер не отвечает и говорит, обращаясь к своему помощнику:
- Вон ту сеть вынести, а также весь шпагат и железный стержень… Где ваш нож, Куфальт?
- Лежит в шкафчике, возле Библии. Нет, на окне. Мастер, я только что всю норму выполнил.
- Какую еще норму? Не угодно ли прикрыть парашу? А то вонь как в аду.
- А ваше фиалками, что ли, пахнет? Какую норму? Последнюю, конечно.
- С первого числа вами выполнено шестнадцать норм. Да закройте же наконец парашу, я вам приказываю!
- Не могу, драю крышку. А ты, медведь косолапый, подбери сетку аккуратненько и не затаптывай пол! Не видишь, я только что натер?
Заключенный - "из образованных", как сразу же определил Куфальт, - говорит:
- Не орите на меня, я этого терпеть не могу! А кроме того - прикройте-ка парашу, слышали, что было сказано, вонь здесь и впрямь невыносимая.
- А с тобой я вообще говорить не намерен, небось зажилил у старушки-тетушки жалкие ее сбережения? Почему это шестнадцать норм, мастер? Теперь уже семнадцать, и завтра чтобы мне заплатили все до грошика, не то устрою вам всем такой скандал!
- Не наглейте, Куфальт. - Мастер говорит просительным тоном. - Не то позову главного.
Но Куфальту уже вожжа под хвост попала.
- Зови давай. У меня есть что ему порассказать. Что бур· калы-то вылупил, дубина стоеросовая, выноси сетку и сам убирайся из моей камеры! А вы, мастер, видать, назло хотите у меня одну норму притырить?
Сетевой мастер даже растерялся.
- Что вы, Куфальт, как с цепи сорвались! Ерунду мелете. Инспектор по труду еще нынче утром потребовал данные по выработке на всех подлежащих освобождению! Так что я не в силах уже ничего изменить, Куфальт. Образумьтесь же!
Но Куфальт орет:
- Значит, должны были меня предупредить!
- Вы были у врача.
- Все равно! Думаете, подарю вам эти четыре тысячи пятьсот узлов? Черта с два! Эй ты, тащи сеть обратно, сейчас все развяжу!
- Куфальт, - убеждает его мастер, - ну возьмите же себя в руки. Чтобы развязать, нужно шесть - восемь часов.
- Все равно! - опять орет Куфальт. - Ты ко мне придираешься! Просто мстишь мне, потому и платить за работу не хочешь, знаю я тебя! Тащи сюда сеть, а то огрею парашей с дерьмом…
- Что такое! Что такое! - доносится от двери, и в камеру протискивается повелитель центральной тюрьмы, главный надзиратель Руш. - Парашей с дерьмом? Круто, круто! Но потом все собрать, своими руками! Своими собственными!
- И этот человек собирается послезавтра на свободу, - ввертывает сетевой мастер, вдруг обретая уверенность в себе.
- А вас это вообще не касается! - заводится Куфальт по новой. - Вас тут никто не спрашивает! Вы здесь не начальство, понятно? Я на вас директору пожалуюсь! Это вы, вы довели меня! Придирались ко мне изо дня в день! Я ведь не забыл, мастер, что вы всегда давали мне самый плохой шпагат, а мои узлы браковали - мол, недостаточно прочные. И я затягивал и затягивал их изо всех сил, так что уже все руки были в крови, а вы только улыбались себе в усы и говорили: все еще недостаточно прочные.
- С чего это вы так разошлись, Куфальт? - спрашивает главный. - Вы что, больны?
- Вовсе я не болен. Но я семнадцать норм выполнил, а мастер хочет начислить только за шестнадцать. Это справедливо? Я-то думал, здесь с нами обращаются по справедливости.
- Если он выполнил семнадцать, должен и получить за семнадцать, - заявляет Руш.
- Но я уже подал списки инспектору…
- Что такое! Что такое! Никаких "но"! Сделал он семнадцать?
- Да. Но…
- Что такое! Что такое! Какие еще "но"? И получит за семнадцать! Все ясно?
- Но я уже подал списки.
- Значит, пойдете и скажете, что ошиблись.
- Да весь сыр-бор из-за того только, - говорит Куфальт, внезапно расплываясь в ухмылке, - что он думает, будто я заложил их с Розенталем. Вот и зажиливает у меня одну норму. Потому я так и разозлился.
Главный надзиратель молча стоит и ждет. Это его час. В такие часы он собирает свой урожай, в часы, когда приятели ссорятся, а друзья поливают друг друга грязью, он собирает материал против заключенных и против деления их на категории, содержание его докладных само плывет к нему в руки. Все он знает, обо всем узнаёт, а директор тюрьмы в своем кабинете только воздевает руки к небу и вопрошает в отчаянии: "Неужели нет среди них ни одного порядочного?"
Мастер густо заливается краской и выдавливает:
- Господин Руш, если уж на кого доносить, то…
- Ну, что такое? - подбадривает его Руш, добродушно и широко улыбаясь. - Вы ведь не имеете в виду нашего образцового подопечного Вилли Куфальта? Посмотрите, как выглядит у него камера, разве найдется еще такая во всей тюрьме? Все начищено, надраено, блестит, как зад у павиана.
И Куфальт до такой степени проникается уверенностью в своей безнаказанности, что еще подливает масла в огонь: