- Верно, хватит! - вторит Брун.
- И еще из-за другого тоже… Знаешь, когда я учился в школе, совсем еще мальчишкой, я влюбился, любовь была издали, мы и говорили-то с ней всего два раза, а один раз я видел, как она поправляла подвязку за кустами в парке. В ту пору девушки еще носили длинные юбки, понимаешь…
- Да, - откликается Брун.
- Но все это не идет ни в какое сравнение с первым годом здесь, когда твоя камера была как раз напротив моей, и я видел тебя каждое утро. Ты появлялся в дверях в штанах и рубахе и выставлял в коридор парашу и кувшин для воды. А рубашка на груди была распахнута. Потом ты стал мне улыбаться, и я всегда ждал, когда начнут отпирать камеры, - может, удастся тебя увидеть… Потом ты переслал мне первую записку…
- Да, - подхватывает Брун. - Через долговязого кальфактора Титьена, что сидел за грабеж. Тот был могила, он и сам тем же грешил.
- А потом в душевой, когда надзиратель отвернулся, и ты впервые юркнул в мою кабинку. А потом всегда прятался за занавеской, когда тот зырил в нашу сторону… Господи, до чего же прекрасные минуты выпадали нам тут иногда…
- Да, - опять соглашается Брун. - Но девушка все равно лучше.
Куфальт спохватывается:
- Понимаешь, я потому и вспомнил обо всем этом: если бы мы стали жить вместе, между нами опять бы все пошло по-старому…
- Ну, нет, - на этот раз возражает Брун. - У нас были бы девушки.
- Все равно, - стоит на своем Куфальт. - А надо со всем этим кончать. Как ни славно у нас было, но что прошло, то прошло. Теперь начнется новая жизнь, и я хочу быть как все.
- Значит, ты точно отправишься в Гамбург?
- Точно, в Гамбург, там никто в мою сторону и не взглянет.
- Вот и ладно. Только уж там и оставайся, Вилли. Пройдемся еще немного.
- Хорошо, пошли, солнце уже печет по-настоящему.
И вдруг Малютка Брун роняет:
- Тогда я сниму комнату вместе с Крюгером. Он выходит шестнадцатого мая.
Куфальт пугается не на шутку:
- Разве у тебя теперь с ним, Эмиль? Он же подонок.
- Да знаю я. Табак у нас у всех всегда тащит. И штраф на него три раза накладывали - воровал у тех, с кем вместе работает.
- Вот видишь!
- А что мне остается? Мне нужен кто-то, один я не выдержу. А большинство не захотят на воле со мной знаться, все из-за этого дурацкого приговора, понимаешь.
- Только не с Крюгером!
- А кто ж еще согласится? Ты вон и то отказался.
- Но не из-за этого же, Эмиль!
- Я еще и потому не могу жить один, что мне помощь нужна, Вилли. Ведь я одиннадцать лет оттрубил в тюряге и о жизни на воле понятия не имею. Иногда меня просто жуть берет, все мне кажется, сделаю что-то неправильно, и все опять пойдет кувырком, и я опять загремлю - уже пожизненно.
- Хотя бы из-за одного этого я бы не стал иметь дело с Крюгерам.
- Ну, так давай ко мне.
- Нет. Не могу. Хочу в Гамбург.
- Значит, съедусь с Крюгером.
Некоторое время они идут рядом, не произнося ни звука. Брун заговаривает первым:
- Мне нужно еще кое о чем тебя спросить, Вилли. Ты в таких вещах разбираешься.
- В каких?
- В денежных. К примеру, в сберкнижках.
- Немного, может, и разбираюсь.
- Вот если кто-то - ну, скажем, один тип - имеет на руках сберкнижку на мое имя и жетон к ней. Может он взять деньги с книжки? Ведь не может, верно?
- В большинстве случаев может, если на вклад не наложен арест или если вкладчик заранее не оговорил сроки снятия денег со счета. В общем, может. Разве у тебя есть сберкнижка?
- Да. То есть нет. Просто на мое имя положили деньги…
- Еще перед арестом?
- Нет, уже здесь…
- Давай, Эмиль, выкладывай начистоту, уж я-то тебя не заложу. Может, могу как-то помочь?
- Я всегда работал в третьем бараке, сперва у столяров, а потом для фирмы "Штегувейт" - делал оборудование для птицеферм…
- Ну и что?
- А потом Штегувейт отхватил на большой выставке домашней птицы золотую медаль за контрольные гнезда для яиц, и заказы посыпались к нему со всех сторон. А чтобы мы вкалывали на совесть, его мастера тайком приносили нам табак. Это было в ту пору, когда заключенным вообще не разрешалось курить.
- Еще до меня…
- Да, так вот, когда все это выплыло, разразился грандиозный скандал, и наш табачок сгинул. Но те придумали кое-что почище. Нам-тο никакой охоты не было пупок рвать ради того, чтобы Штегувейт греб деньги лопатой, вот мы и сколачивали эти гнезда ни шатко ни валко - только чтобы день скоротать. Тогда мастера с фирмы пришли к нам и сказали: "Ребята, за каждое гнездо, которое вы сделаете сверх пятнадцати на человека в день, получите двадцать пфеннигов. Причем деньги эти будут положены на сберкнижку каждому отдельно. Так что когда вас выпустят, вы придете к нам и заберете свои денежки".
- Чисто сработано, а? Тут уж вы навалились на эти гнезда?
- Не то слово, скажу я тебе! Бывали дни, когда мы выдавали по тридцать два, а то и по тридцать пять с носа сверх нормы. Но и вкалывали до седьмого пота, поглядел бы ты тогда на мои руки, да, мы себя не жалели!
- И деньги действительно положены на твое имя?
- Ясное дело. За первый год набежало больше двух сотен. За следующий и того больше. Теперь, наверное, набралось больше тысячи.
- Ну, так потребуй свою книжку. И просто забери, когда тебе ее предъявят.
- Да, забери. Теперь мне ее уже не показывают. Слишком опасно, говорят, дело, мол, пахнет керосином. За это время куча народу освободилась, и некоторые подняли шум и побежали к директору тюрьмы - мол, денег меньше, чем заработано. Ну, тут Штегувейт и сказал директору, мол, все это враки. Никаких сберкнижек, естественно, никто не заводил, поскольку законом запрещено давать заключенным дополнительные заработки.
- За это время часть выпущенных наверняка вернулась в тюрьму, они-то что говорят?
- Говорят, когда к Штегувейту заявились, он их спросил: вы что, бредите? Ничего, мол, про сберкнижки не знаю. А когда они стали на него наседать, пригрозил вызвать полицию. Некоторым, кто особо унижался, дал по двадцать марок, кое-кому даже пятьдесят. Но это же не идет ни в какое сравнение с теми сотнями, что им причитались? Правду сказать, мне-тο больше всех положено, я работал там с первых дней.
- А что говорят мастера с фирмы?
- Что наши всё врут. Мол, деньги ими давно получены, а они просто не признаются, потому как сразу все пропили и прокутили с девочками.
- Может, так оно и было. Ведь в тюрьму возвращаются одни слабаки. Но почему тебе тогда не хотят показать твою книжку? Зажилили небось твои денежки, вот и боятся! Надо бы тебе вчинить иск Штегувейту. Хотя нет, ни к чему, лучше не надо. А то еще один срок схватишь - за шантаж, как Зете, вон он у стены стоит.
- У него вроде были какие-то дела с главным поваром?
- Были. Замнем для ясности, а то меня начинает трясти, как вспомню. Зете тоже вышел бы послезавтра на волю, а вместо этого прокукует тут еще три месяца - из-за того, что я протрепался. Он меня сейчас на месте готов пришить. Так что замнем…
- Я уж думал - самое умное, что я могу сделать, это пойти к директору. Он дядька симпатичный и помогает нашему брату, когда может, - говорит Малютка Брун.
- Вот именно - когда может. Да только может он куда меньше, чем хочет.
- Почему это он мало может? Пусть спросит любого из третьего барака, каждый подтвердит, что я говорю сущую правду.
- Ну поверит он тебе, а сделать-то все равно ничего не сможет. Ведь сберкнижки нам не положены, не будет же он ради тебя нарушать закон! Вот, к примеру, случай со стариком Зете. Там было все чисто, и все равно старику придется оттрубить еще квартал.
Они стоят в укромном уголке двора. Игравшие в футбол притомились и теперь лежат у стены на солнышке, кто спит, кто курит.
- Опять дымят во дворе, падлы, - ворчит Куфальт. - Знают, что запрещено здесь курить, малолетние рядом. А, черт с ними, послезавтра перейду в четвертую категорию, и мне будет до фени, что случится с третьей. Ну, в общем, старина Зете работал при кухне - чистил картошку. Сидел свои шесть или восемь лет в погребе и чистил. И каждый месяц записывался на прием к инспектору по труду - мол, прошу перевести на другую работу, давно уже сижу в погребе, хочу поработать на свежем воздухе. И всякий раз его просьбу отклоняли. В конце концов он дознался, что это кухонный надзиратель настраивает инспектора, чтобы тот не выпускал его из подвала. Потому как Зете вкалывает за двоих. Вот как у нас здесь работяг ценят.
- Верно.
- И Зете стал просить этого жирного борова, чтобы тот отпустил его на другую работу, мол, в сыром темном подвале он скоро свихнется. А тот и говорит: "Хорошо, хорошо, еще три месячишка, а весной переведем тебя на огород". А сам и не думает переводить. Наконец у старика Зете терпение лопнуло.
Про дела на кухне он много чего знает, в том числе и про то, что кухонный надзиратель каждую среду и субботу прячет под жилетку пять-шесть фунтов мяса и тащит домой. И еще: всему персоналу тюрьмы разрешается брать в столярке мешок опилок для растопки и везти на тележке домой. Но у того в мешке опилки только сверху, а под ними горох с чечевицей да гречка с манкой. Самая же соль вот в чем: обычно именно старику Зете достается катить тележку борова к нему на дом.