7
Вернувшись в камеру, Куфальт опять начинает бурлить и злиться. Потому что за это время разнесли обед и его миску наполнили. Но супу налили только один черпак! Жмоты проклятые! В последние деньки, да еще голодать. И как назло суп-то гороховый, он так его любит!
Но потом, когда Куфальт уже сидел за столом и лихорадочно хлебал из миски (ему пришлось глотать не жуя, потому что в любую минуту мог прозвонить колокол - сигнал на прогулку третьей категории), он вдруг почувствовал, что с еды его воротит. Так с ним уже бывало не раз за эти годы: неделями, месяцами не мог заставить себя проглотить тюремную баланду.
Без всякого аппетита он уныло помешивает ложкой суп - может, попал туда ненароком кусочек свинины? Но нет, пусто.
Он выливает суп в парашу, ополаскивает миску, отрезает ломоть хлеба и намазывает топленым салом со шкварками. Сало у него вкусное, душистое, арестанты из портняжной мастерской в первом этаже перетапливают ему сало с луком и яблоками на печурке для утюгов. Они относятся к нему по-приятельски, забирают за свою работу не больше четверти с каждого фунта, другим приходится отдавать половину или даже три четверти, а новичкам вообще достается шиш. Дескать, главный засек и все сало отобрал. А они, мол, еще всю вину на себя взяли. В общем, наврут с три короба. Да что с них возьмешь!
Куфальт сидит на табурете и зевает. Больше всего на свете ему хочется сейчас завалиться на койку, но главный с минуты на минуту может ударить в колокол, давно вроде бы пора.
Как медленно тянется время в эти последние недели и дни! Оно просто не идет! Стоит, и ни с места, как приклеенное, не идет, и все тут. Раньше-то он старался каждую свободную минуту вязать сети, но теперь его от них с души воротит, не дотронется больше, в руки не возьмет! И вообще ничего больше не хочется. Даже на волю. Вернер наверняка ничего ему не пришлет, и придется вымаливать у попа место в приюте.
Самым лучшим выходом был бы какой-нибудь приличный верный заработок, пусть даже небольшой, лишь бы надежный. Не видеть бы никого из уголовников и поселиться где-нибудь в глухомани - живет, мол, здесь какой-то никому не известный и не интересный Вилли Куфальт. А у него есть своя комнатка и в ней ему всю зиму тепло. Может, иногда и в кино сходит. Работенка у него конторская, непыльная, и так далее в том же духе. Лучшего ему и не надо. Аминь.
Раздается звук колокола.
Он вскакивает, хватает шапку и шарф, еще раз щупает, на месте ли сотенная, - и Штайниц уже распахивает дверь.
- Третья категория, на прогулку!
Собираются они, как обычно, под стекляшкой, - одиннадцать человек из шестисот.
- Ну, все тут? - спрашивает Петров.
- Нет, Бацке еще не явился.
- Дрыхнет небось, отдельного приглашения ждет.
- Да нет, просто не хочет, и все.
- Хороши же мы будем в глазах начальства! Заметят, что мы не ходим на добавочную прогулку, возьмут и отменят ее.
- У кого футбольный мяч?
- Новый надо бы попросить. Этот весь латаный-перелатаный.
- Заткнись, сапожник, вполне можно еще залатать, тебе просто возиться неохота!
- А вы, господа хорошие, могли бы по случаю освобождения и отстегнуть десять марок от своего заработка на новый мяч.
- Деньги мне и самому пригодятся.
- Эге, господин старший надзиратель, почему это сегодня ведете нас через подвал?
- Потому что так ближе.
- А ведь запрещено через подвал-то.
- Кто запретил? Никто не запрещал!
- Руш, вот кто!
- Ну, на его запреты я чихал.
- Там кто-то стоит!
- Эй, Брун, идешь с нами?
- Отлично, Эмиль, вот уж потреплемся всласть.
- Петров вывел меня по-тихому, потому как Руша на месте нет. Здорово, правда, Вилли?
- Да это же черт знает что! Он еще и второй категории не имеет! Господин старший надзиратель!
- Ничего не видел. И не знаю, как Брун оказался во дворе.
- А ты захлопни хайло, пес завистливый! Жалко тебе, что ли, что Брун разок с нами пройдется?
- Ах ты, болван тупорылый, а когда мне чего-нибудь хочется, тут же настучать норовишь!
- Брун - другое дело, о Бруне ни один надзиратель слова не скажет.
- Почему это "другое"? Потому что он твой полюбовник, что ли? Черт те чего делают! Заложу вас обоих, и все тут!
- Только попробуй! Я тоже о тебе кое-что знаю…
Они выходят во двор, прилегающий к тюрьме для несовершеннолетних; здесь им разрешается играть в футбол и гулять без надзора. Петров быстренько куда-то смылся; все это задумано, как подготовка к свободе; правда, вокруг дворика стена в пять метров высоты.
- Брось его, Вилли, пускай себе тявкает, я все равно уже тут.
- Ладно, давай ходить вдоль стены, не будем мешать игре.
- А тебе, выскочка, стоило бы по харе съездить!
- Вот и съезди, съезди, коли ты такой храбрый!
- Я-то докажу еще, какой я есть, докажу, курец паршивый!
- Ну как, сапожник, играешь или нет?
- Просто руки об тебя марать неохота! Вали отсюда со своим красавчиком! Но Рушу я на вас все равно стукну!
- Да пойдем же наконец, Вилли!
- Ну и мразь этот сапожник! А ведь я знаю, Эмиль, из-за чего он на меня взъелся. Я загнал ему двух желтых пичужек за четыре пачки табаку. А Руш пронюхал про это дело. И теперь у него ни пташек, ни табака. Оттого он и бесится, ты тут ни при чем.
- Когда у сапожника срок-то кончается? А то он уже слегка того.
- И не слегка! Ему еще три года трубить. Но он куда хочешь без мыла влезет, начальству задаром подметки ставит, а теперь еще и католиком решил заделаться. Наверняка условно-досрочного добивается!
- Да он все время выслуживается, понимает, значит, что к чему.
Они прохаживаются вдоль стены под теплыми лучами майского солнышка. Кругом ни зеленой травки, ни ветки, но небо ярко-голубое, и после сумрачной камеры солнце кажется вдвое ярче и теплее.
Оно прогревает до костей, тело становится вялым, ленивым, постоянное напряжение, взвинченность, настороженность улетучиваются, на душе у обоих мир и покой.
- Послушай, Вилли, - начинает Малютка Брун.
Брун - толстоватый, флегматичный парень двадцати восьми лет от роду, в семнадцать угодил за решетку. Глаза у него светло-голубые, лицо румяное, круглое, волосы льняные - он похож на большого ребенка. Но на табличке над дверью его камеры написано "убийство с целью ограбления", он и получил в свое время пятнадцать лет - самый большой срок, предусмотренный для несовершеннолетних. Но по нему этого никогда не скажешь, парень он добрый, покладистый, и все в тюрьме его любят. Он никогда ни к кому не подлизывается, а его все равно любят.
Между прочим, в те редкие минуты, когда он заговаривает о своем деле, он тоже уверяет - как-то беспомощно и робко, - что осудили его неправильно. Не с целью ограбления он убил, а в приступе злобы и отчаяния. Убил он капитана баркаса, избивавшего юнгу Бруна до крови. А что потом пожалел бросить в воду и золотые часы капитана, на его взгляд, никакого отношения к делу не имеет. Ведь не из-за часов он того укокошил.
Вот прохаживаются на солнышке два молодых человека, за плечами у одного пять, у другого одиннадцать лет тюрьмы, через два дня все это будет позади, и жизнь вновь наладится.
- Ну так как же, Вилли? - спрашивает Малютка Брун.
- Ты о чем, Эмиль?
- Я еще в уборной спросил тебя, собираешься ты тут оставаться? То есть в этом городишке. Погоди, не отвечай. Я так думаю: а не снять ли нам с тобой на пару комнату, так будет дешевле. И если тебе не удастся сразу найти работу, ты будешь пока стирать, готовить и все прочее. Зарабатывать я буду прилично. А вечером разоденемся как фраера и пойдем гудеть.
- Все-таки мне нужно постараться получить работу. Эмиль. Не могу же я вечно быть у тебя в услужении.
- Конечно, ты найдешь настоящую работу. А это я так сказал - для начала. Был бы ты покрепче, я бы устроил тебя на деревообделочную фабрику, но тебе, наверное, больше подойдет всякая писанина или еще что-то в этом роде. Старикан тебя любит, небось раздобудет тебе что-нибудь подходящее.
- А, ты имеешь в виду директора. Ну, тот тоже может не все, что хочет. И потом, Эмиль, в этом захудалом городишке всюду мельтешат надзиратели и полицейские, да и тюрьма вечно торчит у тебя перед глазами. Через три дня уголовная полиция будет знать, откуда ты взялся. Слушок поползет по городу, хозяйка квартиры услышит и выставит тебя за дверь…
- А мы снимем у такой, которой на это плевать.
- То есть у такой, которая тут же захочет втянуть нас в свои делишки.
- Не обязательно, Вилли, уж поверь мне, совсем не обязательно. Бывают и другие. Я все время мечтаю, что у меня будет порядочная девушка, не из потаскушек, я на ней женюсь, стану мастером, и у меня будет куча детишек.
- Расскажешь ты ей о себе?
- Не знаю. Поживем - увидим. Но скорее всего - нет.
- Эмиль, ты должен ей все рассказать! Иначе будешь вечно бояться, что это как-нибудь выплывет, и она тебя бросит.
Они стоят на самом солнцепеке, но глядят не друг на друга, а на серый песок под ногами, который Куфальт ковыряет носком сабо.
Брун еще раз просит:
- Ну так как же, Вилли? Давай будем жить вместе!
А Куфальт ему:
- Нет, нет и нет. Живи мы вместе, тюрьма оставалась бы с нами. Только бы и разговору у нас было, что о тамошних порядках да о сроках. Нет уж, спасибо.
- Верно, лучше не надо! - теперь уже и Брун не хочет.
- Мы с тобой были здесь, как все, научились выкручиваться, подличать и стучать на других, да и зад лизнуть начальству тоже не брезговали. Но теперь все, хватит!