Тимур Максютов - Ограниченный контингент стр 52.

Смущенный напарник протягивал зажигалку и смятую купюру. Сергей растерянно почесывал закопченный лоб, когда зазвонил телефон. Голос директора был непривычно приветливым.

– Сергей…э-э…Васильевич! Извините, что беспокою. Я никак заснуть не могу. Понял, что с лишением вас премии за первый квартал я ошибся. Я уже бухгалтера разбудил, она сейчас к вам едет, чтобы деньги выдать. Вы уж простите, пожалуйста. Спокойного дежурства.

Серёга ошарашено посмотрел на остатки волнового блока. Он, что ли, сработал? Взрыв, энергетическая накачка. И Останкинская башня, выступившая в качестве гигантской антенны-резонатора. Так сигнал мог и всю Москву накрыть. А то и всю Московскую область.

Получив дома телеграмму из Иркутска "Прости. Люблю. Встречай", он уже не удивился.

* * *

Президент устало потёр лоб. День выдался совершенно сумасшедший. В пять утра его разбудил помощник: из Америки по специальной "красной линии" позвонил Буш. Это могло означать что угодно – от объявления войны до извинения за несанкционированный запуск ядерных ракет.

Буш долго всхлипывал в трубку и нёс какую-ту туфту про вину США за принесенное России зло, а затем заявил, что в знак особого доверия и признания заслуг русских перед человечеством немедленно демонтирует и высылает все американские атомные боеголовки пароходом в Россию.

– И вообще! Самолет придумал ваш Можайский, а не эти братики-придурки Райт, радио – Попов, а не Маркони, а лампочку – Яблочков, а не Эдисон! Голливуду срочно присвоим имя Эльдара Рязанова! Ы-ы-ы! И на Луне мы не были, это разводка! Гады мы пендосские, нет нам прощения! Ы-ы-ы!

– Джоджи, погоди, не расстраивайся ты так. И на фига мне твои боеголовки?

– Что же мне, Ирану их дарить?

Буш зарыдал в голос и отключился.

Пока президентский кортеж ехал в Кремль, отзвонился обалдевший Патрушев и сообщил, что два миллиона монголов со всеми своими баранами и верблюдами пересекли границу в Читинской области и прут на Москву.

– Откопали могилу Чингисхана и тащат нам шестьсот тонн золота в качестве компенсации за иго. А скот, жён и детей отдают за проценты – всё-таки больше пятисот лет прошло. Извиняются. Говорят, больше нечем отдавать, только если Пекин спалить, если мы попросим. Что делать-то?

– Так, золото забрать по описи, их пока поселить в палатки и записать в буряты. Или в тувинцы, Шойгу позвони. Про Пекин подумаем.

В Кремле шквал информации накрыл с головой.

Олигархи захватили "Матросскую тишину" и умоляли о пожизненном заключении. Наиболее рьяные припёрлись со своим оружием на Лубянку и требовали провести их в расстрельные подвалы.

Эстонцы выбивали разрешение отлить тысячу Бронзовых солдат и расставить их на всех перекрестках, а их самих – переименовать из "эстонцев" в "чухонцев".

Президентша Латвии просила записать её на курсы русского языка, но чтобы "не очень дорого".

Японцы вкрадчиво предложили включить в состав Сахалинской области острова Цусима, Хонсю и Сикоку, за что посулили триллион долларов, а в обмен попросили согласия песню "Врагу не сдается наш гордый "Варяг" сделать государственным гимном Японии.

– Так, всё, голова уже кругом. С ума все посходили, что ли. Не соединяй пока ни с кем.

– Владимир Владимирович, там Березовский рвётся.

– Пусть подождёт. Я дольше ждал.

Президент подошел к окну и поглядел на непривычно пустую Красную площадь.

– А где народ-то весь?

– Владимир Владимирович, москвичи вспомнили о своих корнях и все уехали: кто картошку копать, кто могилку мамину поправить, кто мандарины окучивать. На Арбате только остались две напуганных старушки.

– То-то я чувствую, меня в Питер с утра со страшной силой тянет. Корюшка там сейчас пошла… А это кто?

В дальнем конце площади нарисовалась какая-то странная группа: два мужика и женщина дрались вокруг лежащего на земле красного цилиндра. Наконец мужики сцепились и упали, лупя друг друга почем зря, а женщина вырвалась и покатила гремящий цилиндр, оказавшийся газовым баллоном, в сторону Спасской башни. Над раскрасневшимся симпатичным личиком сияли золотые волосы, опоясанные какой-то плетёнкой, делавшей голову похожей на хлебобулочное изделие.

– А, это хохлы, видно. Газ ворованный возвращают.

– Маловато, что-то – всего один баллон.

– Ну, надо им с чего-то начинать, Владимир Владимирович.

– Ладно, давай, что у нас там дальше.

– Саакашвили на коленях приполз к границе и просит сопровождения ГАИ до Москвы. Боится, что пока будет ползти, его грузовиком задавят.

– Вот самомнение у человека! Какой грузовик, хватит и мотороллера.

Президент отвернулся от окна и пошел к столу.

Он уже не видел, как из дверей Мавзолея, пошатываясь, вышел невысокий человечек в старомодном, изъеденном молью костюмчике и галстуке в крупный горошек. Аккуратно отряхнув с лысины плесень, человечек повернулся к крестам Василия Блаженного, рухнул на колени и загнусавил:

– Пвости меня, Господи! За дурь мою и архипакость! Не тем мы пошли путём, не тем!

И заколотил восковым лбом по брусчатке. Опорожненная ещё в 1924 году специалистами Института Мозга черепная коробка гулко гудела.

2007 г.

Плоды воображения

Человек стряхнул хрупкий серый столбик мимо пепельницы и застучал по клавишам: "E Dflbvf ybrjulf"…

– Дьявол! Вот незадача! А, язык не поменял.

"У Вадима никогда не было папы".

В дверь звонили. Долго и нетерпеливо. Человек чертыхнулся и пошел в прихожую.

* * *

У Вадима никогда не было папы. Никакого. Ни улетевшего летчика-испытателя, ни утонувшего капитана дальнего плавания. Да хотя бы севшего на восемь лет за разбой, как у соседа Кольки – даже такого не было!

Кого как, а Вадима это делало только упрямее. Недели не проходило без драки – что в провонявшем мочой и кашей детском садике, что в ободранной школе с продленкой. Мама, пришедшая с вечерней смены, устало ругалась по поводу оценок и замечаний. Терла сухими руками мятое серое лицо и капала в рюмку валокордин.

Вадим угрюмо молчал. Он вообще редко говорил. Когда их компанию, впервые упившуюся пивом, поймали менты, всех отпустили через три часа. Кроме Вадима, который пытался отмахиваться от грузивших его в "козла" сержантов, а потом, с фонарем в полрожи и гудящей от удара "резинкой" спиной, отказался отвечать на вопросы дежурного. Вернее, не отказался, а просто тупо молчал. До утра.

Мама ждала его до двух ночи. Не дождавшись, кутаясь в хлипкое пальтишко, до утра бродила по району, хлюпая мокрыми войлочными ботами "Прощай, молодость" по грязному снегу. Это стоило ей двустороннего воспаления лёгких.

А больничный ей не оплатили. Потому что завод, давно уже валившийся набок, наконец, рухнул. Даже трудовая книжка с единственной записью пропала. Пошла работать уборщицей и посудомойкой в чебуречной на углу. Хозяин два месяца тянул с зарплатой, а затем обвинил её в пропаже каких-то вилок и выгнал. Обычное дело в начале девяностых.

Мама долго плакала на кухне, а потом вдруг всхлипнула и завалилась набок. Вадим пытался её поднять, затем догадался вызвать скорую. Пыхтящий перегаром врач определил инфаркт. Маму увезли.

Вадим долго сидел на продавленной кушетке, не включая свет. Смотрел в стену, на которой сверкали сполохи рекламы казино на той стороне проспекта. Оделся, нашел бутылку с ацетоном в кладовке и пошел на угол.

Ацетон сгорел быстро. А вот пластмассовая вагонка, которой воспользовался продвинутый хозяин чебуречной, гореть не хотела, лениво играя крохотными зелеными и синими язычками огня. Вадим замерз и пытался согреть руки, протягивая ладошки к умирающему пламени. Здесь его и взяли.

Так что на маминых похоронах его не было. Может, и к лучшему.

* * *

Хозяин чебуречной через две недели забрал заявление. Вряд ли от угрызений совести – просто своего времени пожалел.

Потом были какие-то ушлые районные тетеньки в золотых перстнях (в результате в квартире поселилась племянница главы районо), интернат, путяга, Ижорский завод, армия.

А затем – Чечня, три года сверхсрочной, снайперская винтовка Драгунова, погоняло "Молчун" и уважение товарищей.

Контракт Вадим продлевать не стал. В Колпино в коммуналке у него была комната. Туда и вернулся.

* * *

– Так, что ещё?

– Митроха совсем охренел, Максим Иваныч. Две точки на Просвете под себя забрал. Контракта с "Шестерочкой" ему мало, пытается к "Мегамаю" подкатиться. Расценки на охрану снизил. Как его… Во! Дымпингует, блядь.

– Кончай материться. А что "Мегамай"?

– Да мутные они какие-то. Про какой-то тындыр говорят.

– Тендер. Конкурс, короче. Блин, надо что-то с Митрохой решать. Причём конкретно решать. Навсегда.

– А я что говорю, Максим Иваныч! Может, у Кирпича спеца попросить?

– Самим надо спецов готовить. Кирпича только один раз попроси – потом замаешься долги отдавать. Что ещё?

– Конфликт у нас. Это. Трудовой, во! Новенький охранник Туловищу в репу дал. Ну этому, из борцов, здоровому. Чего-то в смене не поделили.

– Ого! Он что, Рэмбо?

– Да нет, обыкновенный, вроде. Вояка бывший, чеченец. Ребята базарят, снайпером был.

– Интересно. Вези этого борзого ко мне.