Тимур Максютов - Ограниченный контингент стр 51.

Танец живота

Жаркий турецкий вечер. Туристы уже не могут больше жрать и тупо глядят на заваленные едой тарелки. Всё-таки шведский стол и "всё включено" – дьявольская выдумка, направленная на уничтожение российской нации.

Андрюха грустно гладит брюхо, обтянутое заляпанной соусом майкой.

– Млять, ведь ехал в отпуск, думал – плавать буду, каждый день железо кидать в тренажерке, похудею… Какой хрен похудею! Уже сто два кило натикало.

Санёк густо рыгает и с отвращением смотрит на четвертую кружку пива.

– Нормально, Дрюша. Мужик только с центнера и начинается. До ста кило – это мальчик, а не мужик. Какое там железо с тренажерами, я на жену залезть не могу, сил нет. Так, с бочка пристроюсь, потыкаюсь – и спать. Пойду, водочки себе начислю.

Санёк колыхается к барной стойке, по пути кося глазёнками на еле прикрытые загорелые прелести соседок по отелю. На его мятых шортах ядовито-жёлтые обезьяны лезут вверх по кислотно-фиолетовым пальмам.

– Слы, брателло, столичной мне налей стопсят.

Смуглый бармен в снежно-белой рубашке с трудом отрывает взгляд от проплывающей мимо блондинки.

– Восим долларов.

– Ты чё, чурка, перегрелся? Олл инклюзив же, ёптыть! Бесплатно давай.

– Чурка не нада, да. Ымпорт нет бесплатно. Только тюрки вотка бесплатно, да. Анисовый. Ах, харашо, да!

Бармен ловко подкидывает высокий стакан, браво стучит толстым дном об стойку, наливает на два пальца. Потом критическим взглядом оценивает габариты Санька, хмыкает и добавляет ещё на ладонь. Так же виртуозно крутит бутылочку с водой и разбавляет один к одному. Водка стремительно мутнеет и становится молочно-белой. Санёк всхлипывает и выкачивает зеньки.

– Ну ты и мудила. Мало того, что водка левая, так ещё воды набухал. Кефир какой-то.

Бармен цокает языком, крутит головой:

– Пробуй пожалста. Вкусный, мяккий, да.

Санёк с отвращением, как дохлую крысу, берёт стакан двумя пальцами, далеко оттопыривая мизинец. Делает маленький глоток, зажмуривается и прислушивается: что там пищевод скажет? Пищевод даёт добро.

– Ничё так. Слушай, муслим, а откуда у вас водка? Вам же аллах не позволяет?

Бармен мелко хихикает.

– Аллах далеко сидит, видно плохо. Глядит и думает: малако пьют. Ай, малацца!

Санек ржёт, колыхая пузом, хлопает турка по плечу и ползёт к столу.

* * *

Цикады надрываются, будто дают последний в жизни концерт. Местные горлинки стонут, как в оргазме. Огромные звезды на тёплом бархате неба подвешены совсем низко.

Кореша медленно бредут вдоль берега, зачерпывая босыми ногами приятно холодный песок. Море даже на берег наползает как-то медленно, волны шипят тихо, словно спросонья.

– Хорошо, млять! Ну что, в бар пойдем?

– Давай. Там что-то про "турецкую ночь" написано, придется сегодня частушки ихние слушать. Бабы, небось, шмотки до утра будут примерять.

Жёны сегодня совершили налёт на местный рынок, набрали тонну барахла, еле в такси влезли. Обеспечили себе долгое счастье. Потом, вернувшись домой, увидят на городской барахолке такие же шмотки, только в два раза дешевле, и будут крыть пронырливых турок неумелым матом.

* * *

Сначала была какая-то заунывная музыка из барабана и дудок. Неудивительно, что янычары в своё время до Вены дошли: несчастные европейцы готовы были сдаться со всеми потрохами, лишь бы турки прекратили играть. Потом какой-то абориген, почему-то одетый в юбку поверх шаровар, долго крутился вокруг своей оси, так что в глазах замельтешило, и пришлось взять ещё по две порции хитрой местной водки для возвращения в память.

И, наконец, штырь программы – прекрасная Гюзель с танцем живота.

Невысокая, ладненькая турчанка выскочила под свет софитов и сразу взяла публику за горло. А может, и ещё за что…

Разрезы на шальварах многообещающе обнажали идеальные ножки. Великолепные груди жили отдельной жизнью – то плясали в такт, а то вдруг задумывались о чем-то своём. Нежные руки с тонкими пальчиками парили над головой, потом оглаживали талию и останавливались на крутых бедрах, словно сами поражались: "Эх, хороши!".

Тяжелые черные волосы метались, как волны Ак-Дениз в зимнюю бурю. А яркие зеленые глаза убивали наповал и тут же возрождали к жизни, будя самые проникновенные желания.

Но живот!… Тёплый, в меру округлый, он то медленно покачивался, то вдруг мелко дрожал, бился в оргазме. И воображению представлялось: вот она, сверху, крутится, танцует на тебе, всхлипывает и падает лицом, жарко дышит в шею и закрывает твои глаза смоляными ароматными волосами… А вот она уже под тобой, выгибается дугой и стонет, и капельки пота на её животе смешиваются с твоим потом. А потом уже и не с потом. И в углублении пупка образуется маленькое белое озеро…

Санёк ерзал на стуле, чувствуя, что шорты стали маловаты, и притопывал в такт музыке шлёпанцем. Андрюха внезапно севшим голосом просипел:

– Млять, так и кончить недолго. Турецкая гурия, разорваться в рот.

– Чё?

– Гурия. Мусульманина в иховом раю такие вот принцесски встречают. Сорок штук, вроде.

– Отвечаешь? Если так, я согласен в мусульманы податься.

Гром аплодисментов и восхищенный рёв прервали теологическую дискуссию. Гюзель поклонилась и запорхала между столиками, собирая дань. Отовсюду тянулись дрожащие от нетерпения руки с мятыми евриками и баксами, стремящиеся засунуть купюру поглубже в лифчик.

Кореша тихо заспорили. Санёк был уверен, что двадцатки хватит за глаза, а разомлевший Андрюха хотел оплатить сеанс как минимум полтинником.

– Дрюша, ты чокнулся? Это ведь даже не стриптиз. У нас на Просвещения за двадцатку отсосут да ещё проглотют на сдачу. А ты полтинник суёшь!

– Саня, я такого кайфа не ловил лет десять. Это тебе не наркоманка– миньетчица. Восток, млять, экзотика!

Тонкие пальчики ловко выхватили обе купюры и спрятали в лифчике с блестками.

– Харе звиздеть! Всё давайте.

Заманчиво покачивая бедрами, обалдевших корешей покидала лучшая турецкая танцовщица Гюзель.

А для своих – Галка Сахно "спод Харькива".

Март 2007 г.

Генератор совести

– Где зажигалка моя? Потерял. Блин, ну кругом засада. Повеситься, что ли.

– Серёга, да плюнь ты. Всё пройдёт, пройдёт и это. Ну, лишили квартальной, с кем не бывает. Просто день неудачный. Давай, спиртику накати.

Да нет. Чёрная полоса не сегодня началась. И даже не месяц назад, когда жена к теще в Иркутск уехала. Уехала, и будто кусок души с мясом вырвала и увезла. Лапочка моя, половинка. Ведь люблю тебя. Пятнадцать лет, а всё – как в первый раз…

А как всё начиналось! В Бауманке одним из лучших был, диплом зачли как кандидатскую. Сразу попал в закрытый НИИ. Приличный оклад, квартиру дали через год. Занимались "генераторами эмоций" – психотронным оружием. Тема перспективная, с семидесятых годов ещё. "Излучатели страха", подвешенные под крыльями штурмовиков, в Афгане себя нормально проявили: "духи" лезли из пещер, бросали оружие и разбегались, как тараканы.

Но это – для противника. А для своих войск придумали "генератор долга" сделать. Генерал, курировавший "шарашку", Стругацких любил. Вычитал в "Обитаемом острове" про такую штуку и пробил финансирование. Сказку сделать былью поручили Серёге. Мысль простая: включаем установочку, а замполиты словами обрабатывают, лапшу вешают про почетную обязанность. Ну, после этого личный состав, выпучив зеньки, кидается на амбразуры и на танки с сапёрными лопатками.

Но Серёга что-то с частотой напутал. Люди начинали плакать, вспоминать, кого в детстве обидели, долги отдавать. Словом, не Матросовы, а князья Мышкины получаются, блаженные какие-то. А тут перестройка. Институт закрыли, материалы уничтожили, чтобы "демпресса" не добралась. Вот только широкополосный волновой блок на память и остался, в котором дежурные электрики "бомж-пакеты" на обед разогревают. Частоту подрегулировал – и работает не хуже микроволновки.

Смех, конечно. Кандидат наук работает электриком на Останкинской башне. А что делать, если наука рухнула давно?

Наверное, поэтому жена и ушла. Выходила-то за перспективного молодого ученого, а жить пришлось с работягой. Да и на двенадцать тысяч зарплаты не разгуляешься. Тоска…

Серёга глотнул казенного спирта, разведенного водой из-под крана и воняющего резиной. Закашлялся. Прислонил горячий лоб к крохотному, в ладонь, окошку и поглядел на сверкающую ночными огнями Москву, такую красивую с трёхсотметровой высоты. Достал сигарету.

– Блин, ну где зажигалка-то? Памятная, мне жена на десять лет свадьбы дарила.

– Потерял, наверное. Сиди, я сейчас спички из бытовки принесу.

Напарник встал и полез по металлической лестнице на верхний пролет. Хлопок взрыва и вспышка отбросили его от двери. Повалил вонючий дым, из бытовки, матерясь, выскакивали электрики. Сергей рванул вверх по лестнице.

– Млять, опять пожар, что ли?!

– Да это Петька, придурок, в твою микроволновку самодельную яйца поставил вариться. Идиот. Взорвались к едреней фене, ему крышкой по лбу заехало.

Из развороченного блока нещадно воняло сероводородом. По корпусу пробегали какие-то искры. Сергей, прикрывая рот рукавом, выдернул вилку из розетки и плеснул в полыхающее нутро воды из чайника. Очередная вспышка опрокинула его на пол.

– Серёга, вставай, всё нормально. И это… Прости меня, это я твою зажигалку зажилил. Приглянулась мне она. И ещё. Ты мне в девяносто девятом году пятьсот рублей одолжил, а не спрашивал. Забыл, наверное. На, забирай.