Прятаться от них Шкет не стал. Во-первых, команды такой не было. Во-вторых, на отцовской заимке от сыновей не спрячешься.
Первым его увидел Петр. Опытным глазом определил: хоть и беглый, но безвредный - и пошел в дом. Иван немного задержался, стал расспрашивать. По молодости и неопытности не мог сам определить. Думал сначала - освобожденный фраер из политических, пока Шкет его не просветил.
За обедом Петр не удержался - выговорил отцу:
- Не дело, папаня, закон нарушаешь и себе на задницу приключения ищешь. Один раз я тебя выручил, второй - не получится. Беглый - не освобожденный, его ищут.
- У меня не найдут, - ухмыльнулся Филимон.
- Ты всех с Цепнюком не ровняй, - сказал Петр. - У него нюх притупился, слишком много пьет. Здесь тоже, небось, угощался.
Некоторое время в комнате было тихо, только ложки стучали о края чашек. Потом Иван сказал:
- Донести могут.
За отца ответил Петр:
- Донести некому, на заимке никто не бывает. Не любят чалдоны папаню.
- Это ты зря! - обиделся Филимон. - Не заходят - это правда, - а почему? Потому что знают - пустой болтовни не люблю.
Опять дружно стучали ложками - у Марии для таких гостей одного первого нашлось две перемены. Сидя за перегородкой, Шкет доедал остатки из чашек, которые приносила со стола Мария.
Утром, садясь на лошадь, Петр сказал:
- Понимаю, папаня, что не из жалости ты его пригрел, но не положено. Эксплуатация, называется, чужого труда. Когда-никогда этот пацан проговорится…
- Ему еще надо дожить до этого самого когда-никогда, - хмуро произнес Филимон.
Смешливый Иван крикнул, глядя на застывшего в воротах хлева беглеца:
- А вы его самого спросите: доволен он жизнью такой или нет! Эй, доходяга, хочешь в лагерь? Цепляйся за стремя!
Будь это в первый день пребывания здесь, Шкет, может быть, так бы и поступил: ухватился за стремя и… Однако, прожив здесь неделю, уже привык к сытным харчам, да и от Марии уходить не хотелось, и он отрицательно мотнул головой.
- Надумаешь, дай знать, - крикнул Иван. - Папаня наш умеет жилы тянуть из работничка.
Филимон своей нагайкой, с которой почти не расставался, вытянул по крупу лошадь Ивана. Она от испуга поднялась на дыбы, фыркнула и рванула с места карьером.
- Прикуси язык, сорока! - напутствовал Ивана отец. - Может, я из этого овна человека хочу сделать.
- Если он тебя раньше не зарежет, - закончил Петр и поскакал вслед за братом.
* * *
Шла вторая неделя вольной жизни молодого чеснока Шкета, когда разразилась над ним гроза. Над ним и над теми, кто дал ему кров и пищу. Однажды рано утром полез он на сеновал, чтобы сбросить коровам сена в кормушки. Минут за десять до этого Мария напоила их слегка подсоленной теплой водой. Поднимаясь по лесенке, он заметил, что ворота в хлев приоткрыты, а поперечина, которой их запирают, валяется на земле. "Должно быть навоз решила побросать, - подумал он о Марии. - И то правильно: не все мне…" - и почувствовал на своем горле холодную сталь.
- Пикнешь - замочу, - пообещал кто-то свистящим шепотом.
Опытный в таких делах Шкет согласно кивнул, и человек отпустил его. В тусклом свете фонаря, висевшего в хлеву, Шкет увидел немолодое лицо, рассеченное от лба до подбородка глубоким шрамом. "Урка с девятки! Патрет!" - ужаснулся он. Об этом мокрушнике он только слышал - видать не приходилось. О его мокрых делах на воле среди блатных ходили легенды. О неустрашимости и жестокости рассказывали сказки. Дважды его хоронили, а он - вот он, живой и невредимый. Уж не его ли искал Цепнюк с людьми? Если так, то этот бандит уже с неделю гуляет по тайге…
- Ты кто? Чалдон или русский? А может, сука? - острие его страшного ножа снова коснулась горла зэка.
- Чеснок… С третьего ОЛПа… - с трудом выдавил несчастный. - Век свободы не видать!
- Кликуха? - свирепо потребовал мокрушник, явно жалея, что не может прирезать этого свидетеля.
- Шкет, С малолетки еще…
- Есть такой, - послышался сзади другой голос. - Кого из блатных знаешь?
- Бык, Пахан Фома, Мохнач… был, - начал перечислять Шкет.
- Ладно. Сюда как попал?
- Вчера, - соврал Шкет, - поздно вечером. А может, ночью.
- Шуровал небось тут?
- Не успел. Едва на сеновал забрался, в сено зарылся, кимарнул, а тут вы…
Патрет оставил Шкета, сказал второму, невидимому:
- Позырь, Лох, в заначках бациллой пахнет.
Заскрипела дверь кладовой, вспыхнула и погасла спичка.
- Есть, Патрет, давай сюда! - радостный и звонкий голос из чулана. - Тут целый гастроном!
Забыв о Шкете, Патрет бросился в кладовую. Темнота то и дело озарялась загоревшейся спичкой, и в эти секунды Шкет видел, что воры срывают с крючьев окорока и колбасы и суют в мешки, которые взяли тут же. Второго налетчика он узнал не столько по кликухе, сколько по голосу. Это был молодой вор по кличке Лох, с которым Шкету пришлось некоторое время сидеть в БУРе, пока его не отправили на девятку.
- Коты! Коты ищи! - громким шепотом приказывал Патрет.
Что-то падало с полок на пол, гремели, разбиваясь крынки - возможно, со сметаной или топленым маслом, - матерились громилы.
- Нету, - сказал Лох.
- Ищи гроб!- крикнул Патрет. - У чалдонов они в гробах.
Оба громилы кинулись в избу. Через распахнутую дверь Шкет видел, как они вытряхивали из сундука добро Филимона, а может, и Марии! Сбрасывали с себя лагерное и облачались во все меховое - этого добра у хозяина было много - от душегреек и штанов на меху до полушубков. Глядя на этот грабеж, Шкет - странное дело! - радовался тому, что не участвовал в нем. Хотя еще час назад, проходя мимо кладовой, из которой сладко пахло копчеными окороками, думал с завистью: "Чертов куркуль! Такого и покурочить не жалко!" И вот, поди ж ты, стало жалко. В воровском мире он принадлежал к щипачам, уважал свою профессию, требующую постоянного совершенствования и мастерства. Мокрушники же, громилы, медвежатники и прочие вызывали в нем неприязнь и… презрение.
Занятые своим делом воры не сразу вспомнили о нем.
- А ты чего стоишь? - спросил Патрет. - Может, тут остаться надумал? - он обменялся с напарником многозначительным взглядом, в котором Шкет прочитал приговор себе: такие свидетелей не оставляют. Он молча взял один из набитых доверху мешков и побрел к выходу. Но уходить ему не хотелось. И дело не в жратве. Сегодня ночью он понял, что Мария для него не безразлична. Сидит, наверное, бедолага, от страха забилась в какую-нибудь щель и плачет.
Однако он плохо знал эту женщину. Едва воры, нагруженные чужим добром, приблизились к наружной двери, как она сама собой открылась, и на пороге возникла Мария с вилами в руках.
- Стойте, ироды! А ну бросайте мешки! Ишь, чего захотели! Хозяин! Бери ружье. Выпускай собак!
- Баба! - нисколько не боясь ни ее вида, ни слова "хозяин", заорал Патрет.
Похоже, он знал, что Филимона нет дома, и что собак у него никогда не было. Не знал он только про Марию.
- Жена? - легко завладев вилами, он далеко отбросил их в сторону и потянул женщину к себе одной рукой.
В другой все еще держал мешок. - А мы от твоего Филимона. Велел кой-чего привезти - покупателя нашел. Он в Сосновке у Михеева. Тебе привет. Велел передать - завтра приедет… - говоря это, он все сильнее прижимал женщину к себе.
А поскольку мешок ему мешал, он бросил его и, не успел Шкет глазом моргнуть, повалил Марию на пол. Шкет растерялся: у Филимона в Сосновке действительно был приятель Михеев - бывший политзэк, а теперь продавец в магазине, куда возил Филимон иногда на продажу и окорока, и колбасы, и пушнину. Но так думал он, пока Патрет не повалил Марию на пол и стал срывать с нее одежду. Тогда Шкет понял, что все сказанное - вранье, что эти двое - те, за кого он их принял с самого начала - мокрушники и грабители, и бросился на помощь женщине. Патрет успел разорвать на ней платье. Но большего не добился. Мария сопротивлялась отчаянно. Шкет даже не подозревал, что бабы способны на такое: она раскровенила бандиту лицо, поцарапала глаз. Патрет уже лежал на ней, когда Шкет изо всей силы толкнул его ногой в бок. От неожиданности тот свалился на пол и запутался в своих штанах.
- А ты молоток! - сказал Лох, дружески хлопнув Шкета по плечу. - Нашел время, козел! Линять надо!
- Лох! Мочи падлу! - взвыл Патрет, пытаясь встать на ноги.
Воспользовавшись моментом, Мария откатилась в сторону, упала с помоста на кучу соломы и мгновенно исчезла. Шкет знал, где она может спрятаться, но промолчал. Сейчас угроза нависла над ним.
- Ты чего, Патрет? - Лох был молод и желал быть справедливым. - Своего мочить?
- Вертухаям он свой! - зарычал Патрет, всей тушей опрокидываясь на Шкета и пытаясь схватить его за горло. - Где бикса? Ты с ней заодно, падло!