Шкет чувствовал, что еще секунда - и его задушат железные пальцы громилы. Помощь пришла неожиданно - не даром же вместе в кандее клопов кормили! Лох, понимая, что напарник потерял голову, встал над ними обоими и, захватив подбородок Патрета, стал загибать его голову назад к спине. Это помогло - бандит выпустил Шкета, огляделся.
- Где она? Где бикса?
- Смылась, - ответил Лох. - Линять надо, сам знаешь…
Но Патрет поднялся со Шкета не сразу. Еще с минуту бил кулаками в окровавленное его лицо, а поднявшись, стал пинать ногами уже потерявшего сознание зэка.
Когда и как они ушли, Шкет не слышал и не видел. Очнулся от холодной воды, которой его поливала Мария. Она же помогла ему подняться и отвела к себе в каморку - сам он, наверное бы, не добрался. Лежа на ее мягком, как перина, тюфяке, спросил, как спрашивают о докторе, которого ждут:
- Филимон скоро вернется?
- Обещался в самом деле завтра. Как они узнали? Не иначе побывали у Михеева в Сосновке. Господи, а вдруг с ними обоими чего сотворили?
- Уходить мне надо, - с трудом выговорил Шкет. - Подумает, я их навел.
- Куда ты пойдешь такой-то? - она по-матерински ласково провела шершавой от мозолей ладонью по его щеке, уже начавшей опухать и потому болезненной. - Надо же как он тебя… А ты, видать, еще и не брился ни разу? Маленький ты мой! Спасибо тебе! Кабы не ты, надругался бы он… Экий боров, право! Вернется Филимон, все ему расскажу.
- А не поверит?
- Как же не поверит-то? У тебя… да и у меня - все видать. Что мы - сами себя метелили?
Их обоих лихорадило не столько от холода, сколько от всего пережитого. Не раздумывая, Мария забралась к нему под одеяло, прижалась молодым горячим телом к его избитому, но вовсе не безучастному к ее ласкам.
- Ты и вправду совсем молодой. Чего ж зубов нет? Али цинга съела? Миленький ты мой! - она обняла его и еще крепче прижала к себе. А он, сцепив зубы от боли, терпел ее объятия и старался не закричать. Она стала ощупывать его раны и сказала, что их надо смазать "филимоновой мазью". Затем принялась стаскивать с него штаны, рубашку, а он снова терпел и послушно поворачивался по ее команде. "Мазь филимонова" имела знакомый запах - чем-то похожим мазал его рану когда-то лепило Финоген. Намазав где надо, Мария умело забинтовала раны и снова легла рядом - молодая, горячая, ждущая. Шкет полежал немного, потом робко протянул руку и коснулся обнаженного тела Марии, стал ощупывать его и гладить неумело и робко. Она легко поддавалась его ласкам, хотела их и поощряла его, когда он боязливо отдергивал пальцы от запретного… Пахло ее потом, снегом и цветами. За свои неполные девятнадцать лет ему ни разу не приходилось не то что лежать рядом с женщиной, но даже просто стоять близко от нее. Даже в малолетке воспитателями были мужчины. Лет с четырнадцати ему начали сниться сны, дотоле невиданные: то ласкал он какую-то царевну несказанной красоты, то Марину Ладынину обнимал, совсем как взрослый, и не смущался даже, а тут наяву, рядом с живой женщиной, то и дело обмирал сердцем.
Вспомнились трехлетней давности строки, накарябанные огрызком карандаша на стене барака:
Ты идешь, неслышно ступая,
Златокудрая и нагая,
Не моя, не твоя и не наша -
Вертухайская дочь Наташа.
Когда томление плоти становилось невыносимо, он залезал на крышу барака, с которой был виден весь поселок, и подолгу смотрел на женщин и девушек-вольняшек в легких платьях, передвигавшихся туда-сюда по поселку. Одна златокудрая лет семнадцати в ситцевом коротком платье и синих тапочках на босу ногу особенно ему приглянулась. Может, оттого, что жила в ближайшем к зоне домике. Чья она дочь - вертухая или просто вольняшки, приехавшего в Сибирь на заработки, он так и не узнал. В стихах же почему-то увидел ее обнаженной и дал ей отца-вертухая.
Лежа сейчас рядом с притихшей Марией, он вновь вспомнил придуманную Наташу и вдруг смело и жадно потянулся к настоящей, живой и горячей, всем своим истосковавшимся по женской ласке телом.
Опомнились они, когда за окном забрезжил рассвет. Мария вскочила первая, белея в полутьме ягодицами, собирала разбросанные одежды - свои и чужие.
- Господи! Да вставай же ты скорее! Вот-вот Филимон нагрянет.
Но он не приехал ни в этот день, ни в следующий. И все эти дни Шкет не покидал каморки Марии. Получалось, что не только она ему, но и он ей открывал новый, неведомый мир.
- Дивно мне, - говорила женщина, - вроде и не жила до тебя ни с кем. Не ласкали мужики - насиловали, и вдруг ты… - и снова набрасывалась на него, как дикая рысь на кролика, - целовала истово, неудержно. Потом недолго отдыхала. Отдыхая, переворачивалась на спину, смотрела в потолок. - И зачем бежал, если не знал, что такое свобода?
- Все бежали…
- Их тоже ловили?
Он не ответил. Вспомнил разбитый череп Мохнача, кровавую его плоть, вернее, то, что от нее осталось.
- Мне пока везло. Только вот… - он перевернулся на живот, дал ей полюбоваться штапом на спине. - Да еще зубы выбили.
- Бедненький мой! - она опять в который раз потянусь к нему, целовала где попало его тело и его заставляла целовать те места ее, на которые он при свете боялся даже взглянуть.
Прошло двое суток. Мычали в хлеву недоенные коровы, крушил дощатую перегородку голодный кабан, блеяли овцы. Разбежавшиеся во время налета куры забирались по ступенькам к двери, возмущенно квохтали…
Филимон нагрянул неожиданно, среди бела дня. Загрохотал сапожищами по ступенькам, хлопнул дверью, проходя в избу. Как открывал отвод, как въехал во двор - не слышали.
Захватив в охапку свои шмотки, Шкет скатился с Марииной кровати, проскользнул неслышно в свой чулан, затаился под тулупом.
Через полчаса дверь чулана отворилась, и Мария сказала наугад в темноту:
- Иди. Зовет тебя, - а когда он проходил мимо, шепнула: - Не говори ничего. Что надо, я сама рассказала.
- А будет спрашивать?
- Гляди в пол!
Хозяин сидел у края стола, опираясь кулаками в широко расставленные колени, плетка лежала рядом на лавке.
- Выйди, Мария, - сказал, будто бык промычал.
- Не уйду, - ответила она тихо.
- Выйди, сука! - он потянулся за плетью.
- Сказала, не уйду! - повторила она и даже ступила на шаг вперед, чтобы ему было сподручней хлестать.
- Ладно, стой, - неожиданно сдался он и взглянул на Шкета.
- Как же ты, ничтожный червь, допустил такое? - голос Филимона звучал на самых низких нотах.
Так в лагерном хоре пели только двое - бывший дьячок Иван Апелисов и бывший оперный певец Даниил Харитонов…
- Али это твоя благодарность мне за хлеб-соль, за приют и ласку? - последние три слова он произнес нотой выше, отчего Шкет понял, что все дальнейшее будет звучать в верхней октаве. - Знаешь, червь, что за такое бывает? - почти тенором крикнул Филимон. - По суду за такое к стенке ставят, а без суда - отводят в тайгу и… - он выразительно щелкнул пальцами. Как выстрелил.
Шкет вздохнул и пожал плечами. Права Мария: лучше ничего не отвечать.
- А может, они тебя в долю взяли? - продолжал Филимон.
Но посмотрев внимательно на зэка, махнул рукой и поднял глаза на Марию:
- Все унесли?
- Все, - тихо ответила она.
- И из сундука?
- И оттудова.
Он помолчал, думая:
- Чего ж овец не тронули? Свиньи целы, хоть и разбежались, овцы, коровы - сколько было, столько и есть?
- Им твоих окороков да колбас хватило. Едва унесли.
Он с силой комкал в пальцах рукоятку нагайки, будто хотел раздавить.
- А этого червя за что били?
- Я ж рассказывала…
- Слыхал. "Героя" давать впору за его подвиги.
Посидев еще немного, тяжело поднялся:
- Ладно, чего теперь… Заимку не спалили - и то ладно, скот цел. У Михеева еще не то натворили, сам чудом жив остался. А вы одевайтесь, во дворе работы много. Я в тайге кабана завалил пудиков на восемь, коптить будем, - кривоногий, широкоплечий, похожий на быка пошел к двери, но Мария остановила.
- Филимон, я сказать тебе хочу…
Он обернулся, с усмешкой посмотрел на нее, похлопывая нагайкой по сапогу.
- Говори. Денег будешь просить? Нет у меня нынче денег, сама знаешь, все украли.
- Не надо мне денег, - сказала она, и Шкет подивился твердости в ее голосе. Казалось, она здесь настоящая хозяйка, а не он. - Помнишь, тогда в Сосновке на станции, когда ты… В общем, замуж звал…
- Ну, помню. Так в чем дело?
- Обещался, если выйду за тебя, не принуждать меня против воли…
- Да разве ж я принуждал? Ты сама… Сама все решила. Захотела не по закону жить, а так, вольной птицей.
- В клетку ты посадил свою птицу. А я хочу летать.
- Чего-о?
- Летать хочу, Филимон. А чтобы понятней было - улететь от тебя. Отпусти меня со своей заимки, очень тебя прошу! Сам знаешь, ничего у тебя прежде не просила…
Он молчал, опустив лохматую голову, и шея его на глазах наливалась кровью. Мария, не видя этого, продолжала:
- Век буду за тебя Бога молить. Пригрел ты меня, обул, одел, сытно кормил - все так, не соврал. Недаром говорил - слово твое твердое.
Он все молчал, набычась. Она поняла по-своему.
- Ну, хочешь, я на колени стану? - она и в самом деле упала перед ним на колени. - Отпусти, не бери грех на душу!
- Понимаю, голубка, - сказал он со странной улыбкой, - улететь наладилась. Как понимаю, не одна, с голубем сизым.
И вдруг заорал на всю избу.