- А то чудно, - она всем телом повернулась к нему, - что только здесь меня моим настоящим именем звать стали. А прежде я была Машка, как корова у Филимона. В тринадцать лет под мужиков начала ложиться. В детдоме росла, родителей не помню.
- Что? Вас в детдоме не кормили? - спросил ошарашенный ее неожиданным признанием Шкет.
Он всегда считал, что бабы становятся проститутками с голодухи.
- Кормили. Как не кормить? Только кроме кормежки у нас ничего больше не было. Одежда вся казенная, одинаковая. А нам хотелось и платье получше, и ленту какую в волоса…
- И ты слиняла, - догадался Шкет.
Она кивнула:
- Не одна, а с подружкой. Она все своим отчимом хвасталась. Говорила, будто добряк он, ласковый, примет, и накормит, и на работу устроит.
- Ну и как, принял?
Она странно на него взглянула и еще непонятней ответила:
- Еще как принял! Падчерицу, похоже, не тронул, а ко мне в первую же ночь влез - мы на сеновале спали. Я девчонкой была, детдомовкой. Много ли во мне силы… Короче, стала я его любовницей.
- А подружка? Она куда глядела?
- А ей что? Отчим из рейса продукты привозил, она сыта была, чего еще? Одел он нас… - она помолчала немного. - Да и привыкла я к нему, первый мужчина все-таки…
Дрожащими пальцами она свернула вторую цигарку. Не глядя, бросила кисет Шкету. Он с наслаждением закурил и растянулся на мягком сене. Ему нравилось, что она рассказывает откровенно, значит, доверяет, и что теперь он не один на этом хуторе бродяга и неудачник.
- Дальше!
- Что дальше? Посадили его за воровство. Ворованным он нас кормил. Пятерку дали с конфискацией. И остались мы с подружкой на улице - дом тоже конфисковали, а мы не прописанные… Пошли куда глаза глядят. Еще хорошо, что не привлекли за соучастие.
- Не привлекли бы. Вы несовершеннолетние. Обязаны были обратно в детдом отправить.
- Да, - она кивнула, - только не на таких напали. Рванули оттуда. На вокзалах ошивались. С одного прогонят, мы на другой. Стали в поездах кататься. Проводники до молоденьких охочие. У себя в купе прятали и друг другу передавали.
- Кормили?
- Нешто за так мы с ними… Как-то в Новосибирске вышла я на вокзале - проводник велел вина купить. Стою у ларька, а впереди мужик глаз с меня не сводит. Купила я бутылку, бегу обратно, а он уж у вагона. "Как вас звать, девушка?" - и все такое. Я - в вагон, а он не пускает. "Пойдемте со мной, не пожалеете, я командировочный с Дальнего Востока в Москву еду, а через неделю обратно - работа такая. А во Владивостоке у меня однокомнатная и не женат еще… Вы, - говорит, - мне так понравились, что я теперь ни на одну девушку и смотреть не могу. Короче, выходите за меня замуж".
- И ты согласилась?
- А что мне было терять? Забрала свои вещички, помахала проводнику ручкой и отбыла в Москву.
- Замуж-то вышла?
- Замуж не вышла, а года полтора жила с ним. Потом он меня сильно бить начал…
Разнежившись в сене, уже наполовину дремавший Шкет ожил:
- Ни хрена себе! Это за что же?
- А… приревновал к одному капитану. Глупый!
- Понятно, - Шкет солидно вздохнул. - Надо понимать, ты и от этого сбежала. Как в сказке: "Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел…" И куда же ты от него покатилась? Небось, на причал? Владивосток - место для вашей сестры подходящее, кругом морячки.
- Что ты понимаешь! - она вдруг рассердилась. - Мне не морячки были нужны, а муж нормальный! Оттого и к Филимону притулилась.
Стою как-то на станции в Сосновке, куда идти - не знаю. А тут он. За продуктами со своей заимки приехал. Разговорились. Чувствую, от одиночества мается. Ну, я прикинулась тихоней, да еще хорошей хозяйкой.
- Так ты ему не жена в натуре-то?
- Жена не жена - какая разница? Живет он со мной. Баба ему нужна. Настоящую то ли ухайдакал, то ли сама померла от работы его окаянной. Три коровы у него, четыре свиньи, овцы, птица разная…
- И! - зашелся криком Шкет. - Да кто ж ему такое позволил? Это ж вроде помещик получается!
Она помолчала, счищая клочком сена приставший к валенку навоз.
- Сыновей у него двое. В охране служат. Им можно чего другим нельзя. Да он и сам не прост, - она внимательно поглядела Шкету в глаза. Решала: говорить - не говорить… - Убивец он!
- Как?! - Шкет похолодел. - Людей что ли убивает?
- Раньше промышлял. Говорил, одних тунгусов да эвенков курочил, русских не трогал. Да кто его знает на самом деле? Не любят они его. И он их не жалует. "Зверьками" зовет. Сам-то из Питера родом. Думаешь, почему у него фамилия такая - Январь? Не фамилия это - кличка партийная. Революционер он бывший, бомбы для большевиков делал и бросал в кого велели. Да попался как-то. Судили. Расстрелять хотели, а потом заменили пожизненной высылкой в эти края. А ему здесь и понравилось - вольготно. Режь, убивай кого хошь… Жену-чалдонку сосватал, от нее обоих парней нажил, да померла она - я тебе говорила… - она поднялась, отряхнула юбку. Под ней Шкет увидел штаны, совсем как у зэчек в лагере.
- Чего ж после революции обратно в Питер не уехал? Небось, большим человеком сделали бы.
- Говорит, поругался со своими. "Не революционеры, - говорит, - это все не марксисты - шпана одна. Мелкота". Да кто их разберет. У них ведь тоже как в волчьей стае - у кого зубы крепче, тот и вожак, один властвует, остальных загрызает. Еще говорил: не могут большевики, чтобы рядом еще какая-то партия была - изничтожают. А он, Филимон, с этим не согласный.
Она уже поднялась по лесенке на мост, когда во дворе послышался скрип полозьев и раздался басовитый окрик Филимона:
- Тпру, шалая! Угомону на тебя нет!
Шкет схватил вилы и принялся усердно тыкать ими в то место, где недавно лежал навоз…
* * *
Обедали все вместе, за одним столом. Подавала Мария, но и она успевала поесть и щей, и каши, и молока выпить. Филимон, довольный работой Шкета в хлеву, благодушно поглаживал бороду и толковал о своей поездке. Как понял Шкет, километрах в трех от заимки на реке у хозяина стояли вентеря, а в тайге в разных местах - десятка два капканов. В капканы пока никто не попал - снегу мало, а река щедро одарила Филимона рыбой.
- К ужину пожарь пару-тройку хариусов, - приказал он, вставая. - А я пойду сосну часок, - и ушел, тяжело ступая.
- А хозяин-то кривоногий! - со злорадством про себя воскликнул Шкет и потянулся за занавеску, где Мария уже начала разделывать рыбу.
Наблюдая за ней, он думал, что неплохо было бы как-нибудь заменить хозяина, если не в душе, то в ее постели… Ему даже показалось, что Мария не будет против этого, поскольку в ее словах о бородаче не заметил Шкет ни сочувствия, ни любви, а лишь одно осуждение. К тому же Шкет был о себе довольно высокого мнения: молод и телом, и душой, чист перед бабами - ни одной не обидел. Да и рожей от природы наделен смазливой.
Думая так, он все подвигался и подвигался к Марии сзади, ерзая вдоль лавки, на которой сидел, как вдруг послышался какой-то шум. В избу вбежал Филимон в одной исподней рубахе и без сапог, поискав и найдя Шкета, схватил его за ошорок, проволок по полу и, открыв ногой какую-то крохотную дверцу, втолкнул его туда, шепнув свирепо:
- Пикнешь - убью!
В первую секунду Шкет решил, что его наказали за то, что слишком близко подлез к Марии. Но уже в следующую он понял все. Над его головой загрохотали солдатские сапоги, и зычный голос старшины Цепнюка произнес:
- Хорошенько ищите, олухи!
Хлопали двери, стучали по полу каблуки, трещали отдираемые в сарае доски. Громко материли друг друга Цепнюк и Филимон.
"А Январь-то не из робких!" - с уважением подумал Шкет. Он уже понял, что хозяин его так просто не выдаст. Если б захотел, давно бы сам отвел на ОЛП. А его задача сейчас - затаиться и не дышать.
Собак с надзирателями в избе не было, их яростный лай он слышал где-то за отворотом двора. Не любят Филимоновы звери этих тварей, не выносят. Сидят, небось, тоже запертые где-то и воздух нюхают…
Вскоре понял он, что не по его следу пришли вохровцы - след давно потерян, - а гонятся за другим. Или за другими - по обрывкам слов из ругани Цепнюка было ясно, что бежал не один и что Цепнюк со вчерашнего дня навел "шорох" уже на двух заимках и в двух деревнях - и пока никакого толку.
- Стало быть, у меня надеялся найти их? - уже более миролюбиво спросил Филимон.
Что ответил ему Цепнюк, Шкет не разобрал, но ясно слышал, как зазвенели в горке веселым звоном стаканы.
Часа через два старшина с помощником уехали - Шкет слышал ржанье лошадей и крики вперемешку с собачьим лаем. Проводив гостей, Филимон сначала выпустил на свободу запертых в сарае волков, потом приказал Шкету убираться в свой чулан.
Следующие сутки прошли для Шкета в спокойствии. Делал что приказывали, ел что подавали, а что не подавали - добывал сам из кладовых погреба и чуланов. На них или вовсе не имелось замков, или были такие, которые только ленивый не откроет. За эти сутки Шкет пробовал и окорока, и колбасы, и красную рыбу, и икоркой баловался до того, что стало его рвать оттого, что желудок его, привычный к лагерной скудной пище, не мог переварить такую прорву копченого мяса и рыбы. На куриные яйца он теперь уже не смотрел, хотя они, как нарочно, попадались и на сеновале, и в чулане, и в хлеву в коровьих кормушках. Дурные были куры у Января - это Шкет понял еще в первый день пребывания здесь.
На следующие сутки ему слегка пришлось поволноваться. С девятого ОЛПа приехал навестить отца старший сын Петр, а с пятого - младший Иван. Как сговорились. Фамилию оба носили не отцовскую, а по матери - Устюжанины. Не хотел Филимон, чтобы хоть этакая малость напоминала о жизни его прошлой, разудалой.