Из поездки Гаевой вернулся полный жгучей ненависти к классовому врагу и горячей любви к человеку, готовому отдать за него жизнь. А Надя как-то вдруг повзрослела, стала серьезнее. Окончив рабфак, решила посвятить себя медицине. Специальность хирурга и привела ее в действующую армию.
Телефонный звонок вывел Гаевого из раздумья. Взглянул на часы - два; значит, из Москвы. А что он сможет сказать о броневой?
8
В выходной день, тщательно выбритый и одетый Шатилов явился к Пермяковым. Дверь была открыта. Из столовой донесся оживленный разговор. Василий прислушался.
- Да пойми, папа, кроме материализма и идеализма, других направлений в философии нет, - доказывала Ольга.
- Значит, прагматисты идут за Кантом?
- За идеализмом. Ну и за Кантом…
- Пожалуй, они пошли дальше Канта, - привлек внимание Василия незнакомый мужской голос, - …потому что не признают ни материализма, ни идеализма, хотя в сущности, являются чистопородными идеалистами. А Кант смешивал материализм и идеализм: материя, мол сама по себе, а сознание само по себе.
- Дуалист, потому и смешивал, - пренебрежительно бросил Иван Петрович. - А в общем, мне одно непонятно как умные люди до глупостей додумываются? Вот на семинаре нам о Муре рассказывали. Английский такой философ. Смотрит он на свою руку и говорит: "Я не уверен, что это моя рука. Может, это мне только кажется". Взял бы да укусил себя за палец. Такую муру разводит этот Мур!
Василий повесил пальто на вешалку и принялся тщательно вытирать ноги о половичок.
- Ох, как хорошо это "кажется" обыграл Мольер в "Браке поневоле"! - послышался тот же незнакомый голос. - Один философ до тех пор убеждал посетителя, что все в этом мире только кажется, пока тот не отколотил его. И когда философ возмутился, что его бьют, посетитель издевательски заявил: "Это вам кажется, будто я вас побил".
- А вам, товарищи, не кажется, что мне кажется, что я к вам пришел? - громко спросил Шатилов из коридора и под общий смех переступил порог комнаты.
Иван Петрович поспешно закрыл конспект, обрадованный приходу Василия.
Рядом с Ольгой за учебником сидел красивый светловолосый юноша.
- Валерий Андросов, - представила Ольга своего сокурсника. - А это Шатилов, кумир всех девушек.
- Что вы, Оля! - смутился Василий.
- Вы не можете не нравиться. По себе сужу.
"Если бы на самом деле нравился, не сказала бы при другом, - невольно подумал Шатилов. - Кокетничает. И не со мной".
Ольга украдкой окинула молодых людей сравнивающим взглядом. Валерий красив, у него мягкие, греющие глаза. И держится он мило, с подкупающим тактом. Василий мужественнее, в нем что-то упрямое, собранное (вот и руку пожал Валерию, как борец перед схваткой), но и открытое: его не нужно знать долго, чтобы узнать до конца.
- Пойдемте ко мне, - пригласила Ольга. - Не будем мешать папе философией заниматься. Он вот уже сколько на четвертой главе сидит.
Комната Ольги была похожа на комнату школьницы. Коврик над кроватью, с которого Красная Шапочка таращила испуганные глаза на необычайного, коричневой масти, Волка, глобус и застекленная коробка с коллекцией неярких северных бабочек на старой этажерке с книгами, аккуратно окантованные портретики Лермонтова и Горького. В общем, примерно все то, что зачастую входит в несложное хозяйство до семнадцати лет.
И о том, что девочка выросла, говорил только новенький ореховый трельяж, старательно уставленный затейливыми флаконами духов и пудреницами, словно по уговору подаренными подругами ко дню рождения как символ пришедшего совершеннолетия.
- Поскучайте немного, Вася, - сказала Ольга, указывая на плетеный диванчик. - Нам один крепкий орешек попался, разгрызем - будем чай пить.
Шатилов открыл подвернувшуюся под руку книгу. Аналитическая геометрия. Взял другую - курс интегрального исчисления. Положить ее на место и взять еще одну книгу показалось неудобным, и он стал перелистывать учебник страницу за страницей, сознавая нелепость своего занятия.
Ольга и Валерий переговаривались между собой, и Василий слушал их с неприятным чувством. Отдельные слова были понятны, а общий смысл совершенно неясен.
Вскоре Анна Петровна принесла из кухни свежеиспеченные шаньги с картофелем и попросила всех к столу.
- Ну, студенты, решили? - поинтересовался Пермяков.
- Не выходит, - сказала Ольга и с аппетитом надкусила румяную шаньгу. - Ох, и вкусная! - Она даже зажмурилась от удовольствия. - Попробуйте, Вася. Такие, кроме мамы, никто стряпать не умеет. По шаньгам и пельменям она у нас специалист.
- Что-то, я вижу, ученый союз у вас с Валерием не получается, - съязвил Иван Петрович. - Ты химию хорошо знаешь, он, говоришь, физику, а физическую химию одолеть не можете.
Недружелюбная интонация в голосе Пермякова не ускользнула от Василия. Уловила ее и Ольга и, чтобы изменить направление разговора, рассказала случай из институтской жизни. Один студент, получив двойку, запротестовал: "Неужели во всем том, что я говорил, не было истины?" - спросил он профессора. Профессор оказался человеком ядовитым и отпарировал: "Молодой человек, я же не петух, чтобы в навозной куче отыскивать жемчужное зерно".
За столом дружно рассмеялись, засмеялся и Валерий, хотя история эта была ему хорошо известна.
Общее оживление раззадорило Ивана Петровича. Решил посмешить молодежь рассказом о мастере-немце, который при выпуске плавки всегда бросал в ковш какой-то таинственный порошок в бумажке и уверял, будто он имеет свойство улучшать качество стали. Долго сталевары охотились за этим порошком и однажды, когда немец снял пиджак, вытащили сверточек из кармана. Посмотрели, понюхали. Порошок белый, ничем не пахнет. Нашелся один смельчак, языком попробовал: оказалось - мел, самый обыкновенный мел.
- А другой немец что выдумал, - продолжал Иван Петрович. - Уверял, будто готовность стали по запаху определяет. Принесут ему пробу из кузницы, он мельком на излом глянет, а потом долго нюхает. Этого мы сразу раскусили. Крышечник, что пробу ковать носил, по дороге ее в выгребную яму сунул. Немец понюхал, да как завопит: "А-ай!"
- Папа! - возмутилась Ольга и так резко отодвинула от себя стакан, что расплескала чай.
- Из песни слова не выкинешь, Оленька. Было? Было.
- Ох ты, бесстыдник, приберег эту песню не иначе, как для ужина, - поддержала дочь Анна Петровна. - Ровно другой оказии не нашлось. Без понятия человек, ей-богу!
- А вот мастер был один, наш, русский, - разохотился Пермяков, - так тот с немцами поспорил, что плавку выпустит, не беря пробы. И что бы вы думали? Выпустил!
- И предание не свежо, и не верится, - скороговоркой заметила Ольга.
- Нет, почему? - вступился Шатилов. - Простую марку сварить так можно, только за кипом следи.
- Есть такой афоризм: "И истину, похожую на ложь, должно хранить сомкнутыми устами, иначе срам невинно обретешь", - с ехидцей сказал Ивану Петровичу Валерий в отместку за его насмешливый тон.
- Вот именно срам, - подхватила Анна Петровна.
- Строки из Дантова "Ада". Верно? - припомнила Ольга.
- Ад… - Андросов вздохнул. - Получил от товарища письмо из Ленинграда. Вот где сейчас ад… Какой это город!
И Валерий с увлечением принялся рассказывать о величавых ансамблях Росси, основоположника русского классицизма в архитектуре, об удивительных пропорциях Александрийской колонны, выточенной из монолитного гранита и украшенной у подножья бронзовыми барельефами военных доспехов и аллегорических фигур, о сокровищнице мировой культуры - Эрмитаже и богатейшей коллекции картин Рембрандта, о традициях ленинградских театров.
В Ленинграде был и Шатилов, но видел только набережную канала и ничем не примечательный вокзал, с которого его полк отправился на фронт. Массивная громада города терялась, подернутая сумеречным туманом.
Иван Петрович слушал молча. Но когда Валерий, расхвалив ленинградских актеров, плохо отозвался о местной труппе, Пермяков не выдержал:
- Вам, молодой человек, по-иному смотреть надо бы. Там театры сотни лет существуют, а наш только пятый год, и играют здесь вовсе уж не так плохо, хулить нечего. Был недавно в Москве, нарочно пошел на "Волки и овцы" - хотел сравнить с постановкой нашего театра. Декорации, конечно, побогаче, игра хорошая, а не волнует. А наши играют - сидишь и переживаешь.
Валерий не стал вступать в пререкания.
- Оля, спойте нам что-нибудь, - попросил он, вставая из-за стола.
Ольга взглянула на Шатилова и прочла в его взгляде удивление. При нем она никогда не пела.
Валерий сел за пианино, и Ольга свежим, низкого тембра голосом запела:
Обойми, поцелуй,
Приголубь, приласкай…
"Не в первый раз", - ревниво отметил Шатилов, жадно ловя слова песни, которая всколыхнула самые разные чувства. Опустив голову, он слушал:
Пусть пылает лицо,
Как поутру заря,
Пусть сияет любовь
На устах у тебя.
Спеть еще что-нибудь Ольга отказалась и увела Валерия заниматься.
Василию взгрустнулось. Поняв настроение приятеля, Пермяков положил руку на его плечо и тихо сказал:
- Что ж, этот мальчишка кой-чего нахватался. И язык у него ладно подвешен. А вот попробуй он к печке стань… Знаем мы таких инженеров-белоручек. В зачетке - все только "отлично", а придет на завод - тык-мык, ни руководить, ни лопатой бросить. И тогда - ша-а-гом марш в подручные.
Утешение было слабым. Шатилов поднялся, собираясь уйти, но его позвала Ольга и попросила рассказать о диффузии кислорода из шлака в металл.
Василий изложил этот процесс вразумительно, привел несколько примеров. Точность и ясность объяснений понравились и Ольге и Валерию.