- Сущность явления мне стала понятна. Но вот куда подставить эти величины? - Андросов протянул Василию листок бумаги с формулой в виде дифференциального уравнения.
Ольга слегка покраснела и потупила глаза.
- Высшей математики я не знаю, - смутился Шатилов.
- Разве в техникуме не проходили?
- В техникуме я не учился.
Ольга услышала, как в столовой отец резко отодвинул стул и вышел.
- Простите меня, Вася, - с неподдельной искренностью вырвалось у Валерия. - Я знал от Оли, что на юге вы работали мастером, и считал, что на эту должность назначают либо многолетних практиков, либо техников.
- Ну, а я ни то, ни другое, - буркнул Василий, хотя и понимал, что сердится зря.
Он вышел в столовую и, повинуясь неудержимому желанию заняться чем-нибудь, принялся рассматривать стоявшую на этажерке тончайшего узора шкатулку каслинского литья.
Вскоре Андросов ушел, и, закрыв за ним дверь, Ольга вернулась в столовую. Легкая складка легла между ее темными бровями.
- Вы кем недовольны, Оля? - спросил Шатилов. - Валерием или мной?
- Недовольна? Досадно просто за вас… Почему вы не учитесь, Вася? Каким инженером вы были бы! Не то что я или Валерий. Мы завода почти не знаем, только заводским дымом дышим.
Шатилов протянул ей руку.
- Я вам когда-нибудь расскажу о своей жизни - поймете.
Едва за Шатиловым захлопнулась дверь, Иван Петрович бросил дочери:
- Это хамство! Понимаешь? Хамство!
Ольга застыла от удивления.
- Надумал его дифференциалом запугивать… Пусть он со своими дифференциалами скоростную плавку сварит! Хоть и не скоростную. Видали таких! Вон собрались у нас на кислой печи светилы. По бумажке все расскажут, а сами ни черта сделать не могут!
- Не понимаю я вас, папа, - вспыхнула Ольга. Негодование искоркой сверкнуло в ее глазах.
- Чего он к Василию с дифференциалами привязался? Дай, мол, я его подсажу, посмотрим, какой он неуч! А против Василия он… - Пермяков долго искал подходящее слово, но так и не нашел. - Василия хоть к печи поставь, хоть в танк посади - он везде на месте. Василий в институт пойдет - он науки ваши как семечки щелкать будет. Как он сегодня диффузию объяснил! Профессор! А этот еще неизвестно когда сталеплавильщиком будет. Да и будет ли вообще… - войдя в раж, залпом выпалил Пермяков и нервно зашагал вокруг стола.
Ольга стояла ошеломленная, подавленная.
- Ну и молодежь пошла! - кипятился Иван Петрович. - Когда я за твоей матерью начал ухаживать, встретил на улице Чечулина и сказал: "Знаешь что, милый? Если я тебя увижу не то что возле дома, а даже на этой улице, из шкуры вытрясу…" - Иван Петрович запнулся, не решившись сообщить дочери обо всех своих щедрых обещаниях, и, только злобно сжав кулаки, затряс ими. - Даром что парень был здоровенный, и то струсил.
- Ничего здесь, папа, нет такого, что вам мерещится! - раздраженно выкрикнула Ольга.
- Ты чего в эти дела суешься? - набросилась на мужа появившаяся Анна Петровна. - Сама разберется.
- Разберется! Ты бы разобралась, не отвадь я Чечулина. Уж двадцать пять лет Чечулиншей была бы.
- Ну и что! Он сталевар, и ты всю жизнь сталеваром пробыл.
- Сталевар сталевару рознь. "Суешься!" А ты не суешься? Да что я, не отец своей дочери? Что я, добра ей не желаю?
В эту ночь в доме Пермяковых долго не спали.
9
Больше всего хлопот доставлял руководству цеха Бурой, работавший на седьмой печи с Чечулиным и Смирновым. Разные были у этих сталеваров характеры, возраст и квалификация, и разными путями стремились они к первенству. Чечулин всегда вел печь в одном темпе, в полном соответствии с графиком, составленным на основе опытной плавки пяти сталеваров. С людьми он был резок и груб, а с печью обходителен и даже нежен. Бурой принимал от него печь в образцовом порядке, а сам сдавал кое-как. Завалку делал небрежно, торопился залить чугун. Процент выполнения у него был самый высокий на печи, а Смирнов после такой завалки мучился, форсировал подачу тепла и нет-нет - слегка поджигал свод. А поджог тормозил работу Чечулина.
Терпел Чечулин долго, а потом рассердился, провел завалку без прогрева, по Бурому, - сразу залил чугун и, записав себе в карточку все проведенные операции, ушел. Бурой еле-еле расплавил эту плавку.
На другой день Бурой и Чечулин серьезно поругались. В спор вмешался Смирнов и тоже выложил Бурому все, что о нем думал.
Пермяков слушал перебранку, не вмешивался, но, когда Бурой сгоряча схватился за лопату, подошел, отбросил лопату в сторону и позвал Смирнова и Чечулина в комнату партбюро. Вскоре туда явился и Бурой - его по просьбе Пермякова освободил на этот день от работы Макаров.
Сталевары расселись в разных углах, не глядя друг на друга. Пермяков занялся какими-то бумажками, лежавшими на столе, потом сунул их в карман, увидев подъехавшую к цеху легковую машину, и увел сталеваров с собой.
"Уж не к директору ли везет?" - подумал Чечулин, когда машина приближалась к заводоуправлению. "Наверное, в горком", - решил Смирнов, едва свернули на главную улицу города. "Ох, как бы не в милицию!" - встревожился Бурой, вспоминая все свои словечки и лопату.
Однако машина благополучно миновала все эти учреждения и остановилась у дома Пермякова.
Никогда Чечулин не переступал порог этого дома и не собирался его переступить. Невзлюбил он своего земляка смолоду за удачливость. Обхаживал он, Чечулин, Анну Петровну (в ту пору просто Нюту) два года, на подарки не скупился, а голодраный Ванька приударил за ней, и в два месяца свадьбу сыграли. Обрадовался, когда Пермяков выехал с женой из поселка, но судьба свела их на этом заводе.
К тому времени чувства к Анне Петровне поутихли, встречал он ее без боли, просто как старую знакомую, а неприязнь к Пермякову росла. Везучим тот был, и догнать его никак не удавалось. А хотелось: пусть Нютка хоть чуток пожалеет.
Пермяков все время шел впереди него. Он работал подручным, а Пермяков - сталеваром. Поравнялся, казалось бы, тоже сталеваром стал. Так у Пермякова процент выше. Сейчас и вовсе не догнать: мастер, да еще шишка - секретарь.
Боялся Чечулин: не согнул бы его теперь Пермяк в бараний рог. Оказывается, нет, вражды не помнит. На хорошую печь поставил и для чего-то даже домой привез - похоже, старую вражду совсем забыть решил.
Анна Петровна не ожидала таких гостей, особенно Чечулина, но не растерялась, распорядилась по-хозяйски. Бурого, который не очистил сапог от снега, выпроводила в коридор, дала веник, Смирнова прямо в столовую направила, Чечулина повела на кухню умыться - увидела: прямо с работы. Предложила мыло, чистое полотенце, сказала с чуть приметной интимностью:
- Наводите чистоту, Кузьма Кондратьич.
Чечулин задержал взгляд на лице Анны Петровны. Кольнуло в сердце. Куда красота делась. Посерела, изморщилась. Родинка над верхней губой, которая когда-то делала лицо таким милым, разрослась, покрылась волосками. Глаза только те же: быстрые, живые, да голос по-прежнему певучий. Стало грустно: и себя почувствовал стариком.
Заскрипели стулья - мужчины расселись за столом.
- Так вот. Собрал я вас по-дружески поговорить о том, что на душе наболело, - сказал Иван Петрович и как бы для вескости этих слов стукнул себя по колену короткопалой пятерней. - В партбюро не дали бы - все время люди ходят. Перво-наперво расскажу я вам одну коротенькую историйку, - начал он издалека. - Хожу я по мартенам три десятка лет, пять лет еще при царском режиме захватил. Был у нас тогда в цехе один сталевар, фамилию его забыл. Помню, что все звали его "тпру".
- Ну? - удивился Смирнов.
- Да не ну, а тпру. "Ну" потом было. А звали так потому, что вне завода он извозом занимался. Наездится на лошадях за день, а в цехе нет-нет да и заснет. Рабочий день длинный был - двенадцать часов. Проснется, увидит, что не то делают, и кричит: "Тпру-у!" С этого и кличка его у нас пошла. Был у него первый подручный, и надоело этому бедолаге ждать, когда его наконец сталеваром поставят. Решил ускорить дело. Один раз скомандовал сталевар руду валить, а сам сел на скамейку и заснул. Кидали ребята руду, кидали, спрашивают первого подручного: "Может, хватит?" Тот сам видит, что хватит, но кричит: "Сказали вали - так вали!" Ходят ребята, руду кидают, а уж из-под шлака бугор показался. Сталевар проснулся, увидел, что гора под самый свод выросла, да как заорет: "Тпру-у!"
- Под самый свод? - недоверчиво спросил Смирнов.
- Вызвал заведующий цехом сталевара и говорит: "Вот что, тпру, давай-ка отсюда! Погоняй!" И выгнал. А на его место знаете кого поставил? Первого подручного, который его подвел.
- Почему так? - возмутился Бурой. Залихватским движением головы он отбросил свисавший до бровей чуб.
- Потому, что при капитализме закон жизни другой был: кто кого. Нагадить товарищу, подсадить его в глазах администрации за грех не считалось. Подсадил - значит, ты умнее.
- Сволочной закон, - огрызнулся Бурой и не заметил улыбок, которыми обменялись Пермяков и Чечулин.
- Верно, очень сволочной, - согласился Иван Петрович. - У нас нет капитализма и законов его нет. Но все порой отрыгнет кто-нибудь старой мастеровщиной. И крепко.
Бурой начал догадываться: по его адресу.
- Что у вас на печи делается? - перешел к делу Пермяков. - Все операции плавки разбиты по баллам. Завалил - столько-то баллов, чугун залил - столько-то. Сто баллов - сто процентов плавки. Вот Бурой, например, завалил шихту скоро, но небрежно, себе баллы забрал, а сменщик его плавит вдвое дольше положенного времени. Это и ему в ущерб, и, самое главное, Родине вред. Другой свод подожжет и перед сменой обязательно печь немного пристудит: опять сменщик мучается.