Одну за другой брали пробы. Сталь становилась все светлее, более тонким слоем разливалась по плите; ярче разгорались искры, падали сверкающими параболами.
Пришел мастер смены.
- Ступай, ступай, - грубовато сказал ему Пермяков. - Без тебя как-нибудь выпустим.
- Смотрите у меня!.. - погрозил мастер. - А то у семи нянек дитя без глазу.
- Иди. - Пермяков показал в сторону печей. - У одной няньки семеро детей без глаза.
Последнюю пробу сливал Чечулин. Пять голов склонились над плитой, и когда корж стали застыл, все посмотрели друг на друга.
Множеством приборов вооружены сталевары, но температуру стали перед выпуском они любят определять глазами, улавливающими тончайшие оттенки цветов.
- Хороша, - спокойно произнес Пермяков. - Поехали!
Смирнов побежал к выпускному отверстию, Серых и Чечулин последовали за ним.
Пермяков подошел к Шатилову.
- Скажи, Вася, почему так? Столько проб перевидал, что, кажется, надоесть должно, а сливают последнюю - сердце стучит. И знаю, что хороша плавка, уверен, - нет, все равно стучит!
Шатилов улыбнулся.
- А я думал, это только у меня, по молодости, считал, пройдет с годами.
- Какое там пройдет! Разве что у такого, как Чечулин. У него сердце холодное, с регулятором - не больше и не меньше. А все-таки молодец!
- Кто? - не понял Шатилов.
- Да Чечулин. Мастерски завалку провел. А я, грешный, во время завалки больше норовил в столовую сбегать: на подручного надеялся.
Из-за печи поднялся столб пламени и пыли. Металл хлынул в ковш, наполняя разливочный пролет тяжелым шумом, искрами и топким запахом расплавленной стали.
- На три часа раньше графика, - сказал Пермяков, взглянув на часы, сказал грустно, словно успел прикинуть, сколько снарядов можно было дать фронту, если бы раньше вот так, отбросив самолюбие, поучиться работе друг у друга.
Только теперь появились руководители - Макаров, Кайгородов, Гаевой, Ротов. Пришел корреспондент районной газеты.
Корреспондент долго не мог понять, чья плавка. Каждый из пяти сталеваров, словно они сговорились, указывал на другого.
Объяснил все Василий Николаевич: бригада сталеваров, благодаря взаимному обучению и передаче опыта, установила новый общезаводской рекорд.
- Информация? - поинтересовался Гаевой, заглядывая в блокнот корреспондента. - Сегодня пусть будет информация, но через два-три дня надо бы дать большую статью, обобщающую опыт. Если хотите, здесь зачатки нового, очень большого дела.
Услышав эти слова, Кайгородов отошел к Серых и тихо спросил:
- Так что, есть у них чему поучиться?
- Есть, и многому. Они хуже нас газом обеспечены, и это научило их бережливости и расчету. А мы часто бываем небрежны.
Митинг в рапортной был коротким. Макаров сообщил, что бригада проведет еще несколько плавок, за это время подучит остальных сталеваров, и инженеры на основе их опыта составят новую инструкцию.
Ротов тепло поздравил скоростников.
Расходились неохотно. Гаевой отвел в сторону Макарова, пожал ему руку.
- Вот теперь, Василий Николаевич, у меня есть опорная точка, чтобы поднять весь коллектив завода. Ваш метод взаимного обучения - во все цехи: в прокатные, в механический, на транспорт.
7
Добрую неделю собирался Гаевой проверить столовые горячих цехов, но, занятый техническими проблемами, откладывал со дня на день. А сегодня решил в обеденный перерыв зайти в столовую мартеновского цеха. Зашел - и наскочил на скандал. Остервенясь, пересыпая слова руганью, Бурой кричал заведующему столовой:
- Это я понимаю, что война, что продуктов мало! Но из этих самых продуктов путно сварить можно? Почему каша не соленая? Соли мало? В борще - ни жирники, а у тебя рожа от жира лоснится, брюхо отпустил! Ух, жаба паршивая! - заключил он брезгливо.
Столпившиеся вокруг рабочие одобрительно зашумели. Хотя они недолюбливали этого суматошного малого с вызывающе дерзким, гримасливым лицом, к тому же нахального и болтливого, - не зря прозвали его "балаболкой" - сейчас они полностью были на его стороне.
Заметив парторга, заведующий столовой стал жаловаться:
- Полчаса хулигана унять не могу. И мастер помалкивает, будто так и надо.
В стороне Гаевой увидел Пермякова, не принимавшего никакого участия в перепалке.
Подсев к столику, парторг попросил принести обед. Попробовал борщ - приготовлен из рук вон плохо. Подозвал заведующего, жестко сказал:
- За такое радение выгнать можно! - И обратился к Пермякову: - На вашем месте я поступил бы так: как мастер, объявил бы выговор Бурому за ругань…
- Мне этот выговор, что лысому гребенка, - пренебрежительно бросил Бурой.
- А по общественной линии организовал бы на кухне рабочий контроль - пусть следят за закладкой продуктов. Двух человек будет достаточно. Старшим над ними рекомендовал бы поставить Бурого.
Заведующий столовой схватился за голову.
- Да этот горлохват всех поваров разгонит! И так жизни нет!
- Или разгонит, или заставит быть добросовестными.
В этот день Гаевой обошел остальные столовые горячих цехов. В доменном кормили вкуснее, в прокатных - хуже, чем в мартеновском. И везде жаловались на подсобное хозяйство завода: плохо поставляет продукты.
Вернулся Гаевой в глубоком раздумье. На заводе никто как следует вопросами питания не занимался. Никто, в том числе и он сам. Внимание всех было занято производством: металл сейчас решал судьбу страны. Но судьбу металла решали люди. Так не в первую ли очередь ему, парторгу, надлежало заняться бытовыми делами? Во всяком случае, одновременно, а он… Почти месяц прошел с тех пор, как он здесь, и только сегодня урвал для этого время. Стыдно!
Гаевой просмотрел почту. Внимание привлекло коротенькое анонимное письмо с жалобой на то, что подсобное хозяйство неделями не получает газет. Гаевого удивило, что письмо по такому поводу не подписано. "А что, если поеду сам да посмотрю, что там делается? - мелькнула мысль, - тогда и с орсовцами разговаривать будет легче".
Каждый раз, возвращаясь в гостиницу, Гаевой с волнением открывал дверь - а вдруг письмо от Нади. Но и на этот раз письма не было. Он лег, взял книгу, но читать не смог. Поползли тревожные мысли о жене. Воображение рисовало страшные картины: то подвергся обстрелу Надин госпиталь, много жертв, и Надя истекает кровью, то прорвались гитлеровцы, Надя захвачена в плен, ее допрашивают, пытают…
Вспомнились годы юности.
…Старое, серое, давно не штукатуреное здание рабфака, аудитория первого курса, куда, подстрекаемый любопытством, он зашел посмотреть на Надю - говорили, что она самая красивая девушка на рабфаке.
Надя действительно была красива. Ясные серые глаза подчеркивали матовую смуглость лица, тронутого на щеках легким румянцем. Пухлые губы и мягко очерченный подбородок говорили об уравновешенности и внутреннем покое. Поймав на себе изучающий взгляд незнакомого старшекурсника, Надя склонилась над партой, и он, к своему удивлению, увидел профиль, словно принадлежавший совсем другой девушке. Высокий лоб с выпуклостями над бровями и сильно вздернутый краешек верхней губы делали лицо упрямым и задорным.
Знакомство принесло разочарование. Надя курила, держалась слишком панибратски и показалась неглубокой, легко доступной. А ему к тому времени надоели связи без любви, разлуки без боли. Мечтал он о человеке, с которым без боязни мог пуститься в жизненный путь. И на третье свидание не явился.
Наде же он запал в душу, она искала встреч.
Когда партийно-комсомольский актив посылали на хлебозаготовки, Надя всякими неправдами ухитрялась попасть в бригаду студентов вуза, которой руководил Гаевой.
Обстановка в том селе была особенно сложной. Среди значившихся в списке кулаков оказались опухшие от голода. Кулаки валялись в ногах у уполномоченных, заклинали их всеми святыми, плакали навзрыд и невольно возбуждали чувство жалости. Вначале даже показалось, что некоторых крестьян к кулакам отнесли несправедливо.
Когда бригада зашла на двор кулака, жена и дети которого, по слухам, пошли побираться, студенты сочли безнадежным искать здесь хлеб, но Надя настояла. Подворье тщательно обыскали, ничего не нашли и прекратили поиски. Мужчины присели в раздумье на крылечке, закурили и стали ждать Надю, которая метр за метром прощупывала винтовочным шомполом землю в усадьбе. Вдруг из-за угла двора, заросшего высоким бурьяном, донесся ее испуганный возглас - обнаружила мертвого хозяина дома у отверстия ямы с первосортной, зерно в зерно, пшеницей. Видимо, уже крайне обессиленный, кулак добрался до своего клада, разрыл руками землю, набил рот зерном и так и умер. Из ямы было извлечено около пятисот пудов хлеба.
Закончив работу, бригада собрала сход в большом амбаре, тускло освещенном керосиновой лампой. Гаевой докладывал о запасах обнаруженного у кулаков хлеба. Вдруг в глубине амбара раздался свист, сверкнули спиленные стволы обрезов, и с силой брошенная кем-то шапка сбила стекло с лампы. Она погасла. Чье-то тело заслонило Гаевого, и тут же раздалось несколько оглушительных выстрелов. В темноте амбара поднялась возня, помещение огласилось криками, послышались стоны. Когда зажгли лампу, Гаевой увидел на полу раненую Надю. Она еще была в сознании и смотрела на спасенного ею любимого с выражением смертельной муки и преданности…
…Потом долгая ночь на тряской телеге, страшный час ожидания у операционной и измотавшие душу дежурства у кровати не приходившей в сознание девушки. Надя стала бесконечно дорогой Гаевому, и он терзал себя за то, что не оценил раньше этой огромной, самоотверженной любви.