- Не знаю, но меня всегда капитально колбасит, когда я чужую подержанную вещь в руки беру. Мне представляется, что предметы живут своей какой-то особенной жизнью, несут в себе память о событиях, о бывших владельцах. Никак не могу от этих навязчивых мыслей отделаться.
- Лечиться тебе надо, паря! - отозвался хмурый Кныш.
- Представляешь, за каждой вещью стоит чья-то жизнь, чьи-то горести, чье-то счастье, чьи-то надежды, чье-то предательство, чья-то подлость. Все вокруг хранит память. Вон те серые скалы, например, или те камни, что у дороги, хранят в себе воспоминания еще тех давних времен, когда здесь проезжал армейский обоз в сопровождении русских солдат генерала Ермолова, или казачий разъезд, воевавших с горцами. Может быть когда-нибудь наука достигнет таких высот, что можно будет выкачивать информацию о прошлом из неодушевленных предметов.
- Ну, Ромка, опять тебя понесло, батальонный Стругацкий наш. Сейчас нафантазируешь в три короба и шкатулку. Готовь, пацаны, уши для лапши!
- Кто его знает, может они на самом деле не такие и мертвые, эти камни, эти скалы, а живут своей какой-нибудь особенной, незаметной для нас жизнью.
- Думаешь со времен Жилина и Костылина что-нибудь изменилось в Чечне? Конечно нет! Те же сырые зинданы, те же рабы, также глотку кинжалами режут!
Из тайника, который указал мальчишка, на божий свет был извлечен новехонький 82 мм миномет в заводской смазке и полтора десятка мин к нему, около двадцати полных магазинов к "калашу", восемь четырехсотграммовых тротиловых шашек и два фугаса. Помимо вооружения в схроне еще оказались коробка с медикаментами и большие запасы провианта, явно "гуманитарки".
Фугасы и мины тут же подорвали, уничтожив вражеский схрон. Когда "вэвэшники" вернулись к убитым "омоновцам", там уже был взвод старшего лейтенанта Тимохина с "собрами". Внизу на песчаной косе около трупа, расстерелянного старшего сержанта, курили "собровцы", лейтенанты Трофимов и Колосков. У молчаливого Трофимова, которого сослуживцы уважительно величали Конфуцием, было злое каменное лицо с прищуренными глазами, желтые от никотина пальцы, державшие сигарету, мелко дрожали. Чуть дальше, по галечной отмели, бродил кинолог Виталька Приданцев с Караем, который что-то вынюхивал у воды…
Вечером мрачный неразговорчивый Конфуций где-то здорово надрался спиртного и завалился пьяный к "вэвэшникам" в палатку. И устроившись на нарах у печки, поведал про то, как боевики жестоко истязали пленных в прошлую войну, когда ему довелось в этих краях воевать. Отрубали уши, носы, руки, половые органы, головы. Дробили кости рук, ног. Всячески издевались над пленными и заложниками, чтобы унизить их, довести до состояния животных. Убивали и насиловали с изощренным садизмом смертельно раненных, находящихся в предсмертной агонии. И не только пленных солдат, но и захваченных в заложники несчастных солдатских матерей, приехавших сюда в поисках своих без вести пропавших на проклятой войне детей.
Пока он с зубовным скрежетом, сбиваясь, говорил про все эти ужасы, скудные слезы текли у него по давно небритому посеревшему лицу. Неожиданно, во время рассказа он, безбожно матерясь, в порыве злобы нечаянно нажал на спусковой крючок. "Калаш" судорожно заплясал у него в руках, автоматная очередь продырявила верх палатки. Примчавшиеся на выстрелы старший прапорщик Стефаныч и сержант Кныш, обезоружив поддатого, орущего проклятия, "собровца", не без труда увели его к своим. Там Квазимодо и братья Исаевы знали, как бороться с частыми срывами лейтенанта Трофимова: бесцеремонно привязывали до утра его к металлической койке, чтобы чего-нибудь не натворил в приступе необузданной ярости.
Глава девятнадцатая
На следующее утро чеченское село надежно заблокировали десантники несколькими БМД и БТРом, перекрыв все выходы из него с трех сторон; с четвертой стороны находился крутой обрыв, подмываемый стремительной обмелевшей рекой. Пока командиры на косогоре обильно покрытом инеем договаривались с местной властью, приехавшей со старейшинами в папахах на белой "Волге", о деталях предстоящей операции. "Вэвэшники" и СОБР томились в ожидании начала зачистки у "бээмпэшек" и "уралов".
- Ты чего там, Серега, притих? - спросил старший прапорщик Стефаныч, обращаясь к младшему сержанту Ефимову, который у лица держал сухую веточку. - Все нюхаешь чего- то.
- Запах женщины, - тихо пробормотал тот, как бы виновато улыбаясь. - Вот веточку сорвал, запах обалденный.
- Ты, что рехнулся? Какой еще запах?
- Какая женщина?
- Совсем тут дошел до ручки, скоро на кусты будешь бросаться!
- Изголодался, молодой кобелек!
- Тут одними вонючими портянками может пахнуть, да дерьмом с кровью, - вставил угрюмый лейтенант Трофимов, счищая щепкой налипшую грязь с подошвы ботинка.
- Дай-ка сюда! - старший лейтенант Колосков, по прозвищу Квазимодо, протянул руку.
- Да, что-то есть неуловимое, - отозвался он, бережно возвращая Серегину драгоценность.
- Ну-ка, - мрачный Конфуций преподнес к изуродованному шрамами лицу сухую веточку.
- Да, ты ладонью прикрой от ветра. Выдувает. Ну, как? Теперь чувствуешь?
Подержав с минуту, Трофимов, молча, как бы нехотя вернул ее Ефимову. Веточка пошла по рукам.
- Дайте понюхать-то, - нетерпеливо канючил первогодок Привалов с протянутой рукой, топчась внизу.
- Тебе-то за чем? Сопля еще зеленая!
- Где тебе знать-то, что такое баба! - вставил ""собровец"" Савельев, грубо отшивая мгновенно залившегося краской Привалова. - Да и насморк у тебя, шмыгалка-то не работает, все равно ни хрена не учуешь! Только добро переводить!
Рядовой Ведрин в свою очередь, уткнувшись носом в веточку, громко сопел, втягивая воздух.
- Ну, Джон Ведрин, ты даешь! - громко заржал Стефаныч, откидываясь всем телом на башню. - Это же запах женщины. Тут надо нежно, легонько вдыхать, а ты как портянку нюхаешь или лепешку дерьма, чудила! Всему вас, молокососов, учить надо.
- Да ну, вас, козлов вонючих! - обиделся Ведрин и спрыгнул с БМП, поправив бронежилет, направился к Мирошкину и Свистунову, которые в стороне забавлялись с овчаркой Гоби.
- А что это за растение? - поинтересовался вдруг Конфуций.
- А черт его знает! Вчера отломил ветку с какого-то куста на зачистке в Курчали.
- Может это мирт. Слышал, запах у него необыкновенный, - поделился своим предположением рядовой Самурский.
- Да, Ромка, надо было ботанику в школе лучше учить! - брякнул прапорщик Филимонов, усмехаясь в прокуренные усы.
- Ну-ка, Серж, дайка еще нюхнуть! - мечтательно протянул контрактник Головко. - А этим хорькам: Кнышу, Чернышову и Чахлому не давай! То же, мне, эстеты нашлись! Знаю, я их как облупленных, те еще ловеласы, занюхают.
- Виталь, сунь Караю под нос, - обратился к Приданцеву "собр" Савельев. - Интересно, как он прореагирует.
- Как? Соответственно своему мужскому полу! Спустит чего доброго! - откликнулся тут же Филимонов.
- Сам смотри не спусти!
- Вот надышался до одури, сейчас и от козы безрогой не отказался бы!
- Ну, вы, маньяк, батенька! Представляю, ужас что будет, когда в родные пенаты вернемся!
- Надо нам ребята подальше от этого опасного кадра быть, а то, вот так зазеваешься, и уже поздно будет, отоварит по первое число. Тот еще половой гигант. Шалунишка!
- Эх, мужики, - мечтательно простонал, потягиваясь, старший прапорщик Стефаныч.
- Помнится, как-то в отпуске был, ну и решил к сестре в Подмосковье в гости смотаться на недельку, другую. Приехал, живу. Городишко небольшой, развлечений никаких, рыбалка с племянниками и все. И надумал сгонять в Москву, посмотреть белокаменную, прошвырнуться по Красной площади, по улице Горького. Это сейчас она Тверская. Встал пораньше, чуть свет. Сел на автобус. Еду. А рядом женщина в кресле дремлет. Миловидная такая. Блодиночка. Губки алые. Пухленькие. Щечки, ну прям, кровь с молоком. Ехать около двух часов. И тут, братцы, чувствую, как ее хорошенькая головка в беретике клонится к моему плечу. Так мы в Москву и приехали. Слово за слово, познакомились. У нее какие-то дела в одном из НИИ были. Договорились, что как только она освободится, встретимся у метро, и она покажет мне столицу. Прождал часа три. Нет ее. Побродил по магазинам и расстроенный вечером поехал электричкой обратно. Выхожу на привокзальную площадь, направляюсь к остановке такси. А там она, моя незнакомка. В очереди последняя стоит. Интересная, скажу вам, получилась встреча. Оказалось, она в институте задержалась и не успела на рандеву. Поехали, значит, на такси вместе. Довез ее до дома. Ну и напросился на чай.
- Ну, ты, и жуир, Стефаныч! - вставил Головко. - Не ожидал от тебя такого. Вроде весь из себя положительный. Так сказать, наш наставник!
- Поднялись на лифте на седьмой этаж, открывает дверь, приглашает войти. Представляете, братцы, вхожу и вижу. Чего вы думаете? У порога вот такие мужские башмаки стоят, размера эдак сорок шестого, сорок седьмого, не меньше. У меня сразу все внутри опустилось до прямой кишки. В жар бросило. Ну, думаю, приплыли! Сейчас будет с мужем знакомить.
- Да, Стефаныч, ну ты, и влип! Не позавидуешь!
- И врагу такого не пожелаешь!
- Эх, будь я на месте ее мужа, - мечтательно отозвался прапорщик Филимонов, похрустывая пальцами.
- Вот, когда вернемся домой, будешь! - съязвил, оборачиваясь к нему, Квазимодо.