Разведчики.
- А как попала к разведчикам?
- А меня шофер Петр Петров привез и сказал, что вы возьмете меня в дивизию.
- Вот оно что! А если не возьму?
- А я всё равно у вас останусь…
Тут все засмеялись, заговорили разом:
- Занятная девчонка!
А возьмем ее, полковник, в дивизию, на развод.
- Сколько тебе лет? - спросил полковник. - Тринадцать?
- Почему это тринадцать! Мне уже полных шестнадцать.
- Что ж ты такая пигалица? Не кормили тебя дома, что ли? Где родители? Небось сбежала из дому?
- Никого у меня, нет, - я махнула рукой, - как есть сирота… - К горлу подступил комок, навернулись слезы - вот-вот закапают… Я еле сдерживалась.
Полковник Карапетян задумался. Потом почти весело сказал:
- А пусть остается. Сам таким был - в пятнадцать лет к кавалерийской Дивизии примазался. Как тебя зовут, сирота казанская?
- Ее разведчики Чижиком прозвали, - ответил кто-то за меня. - Я только что от них. Они вспоминали.
- Подходяще, - согласился полковник. - Майор Сергеев, зачислите добровольца товарища Чижика на все виды военного довольствия.
- В качестве кого?
- Раз она несовершеннолетняя, зачислим ее пехотным юнгой. Так и запишем: "Воспитанник дивизии Чижик", - решил полковник.
Я очень обрадовалась. Чижик так Чижик! Какая разница! По крайней мере от ненавистного имени избавилась. Нет больше Тинки-скотинки! Есть товарищ военный Чижик, да еще и доброволец! Мишка Малинин, где ты?..
Нас было пятеро: начсандив - военврач третьего ранга Иван Алексеевич, фельдшер Зуев, санитар Соколов, шофер Кривун и я. У нас была старенькая полуторка, одни полевые носилки и небольшой запас перевязочного материала. А назывались мы громко: медико-санитарный батальон, или сокращенно - медсанбат.
Некоторые над нами подтрунивали: "Батальон в составе четырех с половиной единиц". Но это было скорее трагично, чем смешно.
Звучное наименование мы получили в наследство от бывшего медсанбата дивизии. Дивизия наша была кадровой и накануне войны стояла в одной из прибалтийских республик, на самой государственной границе. На дивизионные тылы, как раз на те хутора, где располагались медики, немцы выбросили десант с артиллерией. Дивизия с боями вырвалась из огненного кольца, но медсанбата в ее рядах уже не было…
У каждого из нас была своя должность, а у Ивана Алексеевича даже целых три. Он считался начальником санитарной службы всей дивизии, командиром медсанбата и нашим старшим хирургом. Зуев был заместителем командира и старшим операционным братом (или сестрой), Соколов - санитарный носильщик и он же начхоз. Кривун - начальник нашей единственной транспортной единицы и по совместительству повар. Только у меня не было, никакой должности, и я помогала всем понемножку. Зуев было предложил мне пост начальника паники, но я отказалась.
Самым мрачным в нашей пятерке был Гриша Кривун, а всё потому, что ужасно боялся самолетов. "Мессеры", "юнкерсы", "фоки" гуляли по небу целыми косяками, как рыба в воде, и настроение у Кривуна почти всегда было плохое. Он постоянно на кого-нибудь из нас ворчал за демаскировку, но больше всех доставалось веселому Соколову за его пехотинскую фуражку с ярким малиновым околышем.
- Ну что за интерес, чтобы тебя за версту видели! - ворчал Кривун. - Надень ты пилотку.
- На фиг мне твоя пилотка! - посмеивался Соколов. - Уши торчат, маковке холодно, и никакой красоты.
- Маковке холодно… Двадцать шесть градусов… Красота понадобилась… Форсун! Вот и краги для форса нацепил…
- А это как сказать, - лукаво улыбался Соколов. - Хоть для форса, хоть для безопасности. Ведь если немцы прищучат, ты не будешь ждать, пока я обмотки намотаю, уедешь - знаю я тебя… А тут застегнул, и готово.
- Шалаболка ты! Пустой человек, - сердился Кривун и с инструментом в руках лез под машину.
Ссорились они ежедневно, но жить друг без друга не могли. Ели из одного котелка и спали под одной шинелью, как родные братья. Да и не был наш Соколов пустым человеком. Просто умел не поддаваться унынию.
Кривун доставал где-то лоскуты материи и, сшивая их на живую нитку, мастерил для радиатора машины маскировочные капоты. А потом вдруг перешел на краску: раскрашивал борта полуторки в самые фантастические цвета. Зачастую краска не успевала просохнуть, и, садясь в машину, мы пачкали руки и обмундирование. Зуев ругался, а Кривун оправдывался:
- Это же я под цвет местности приспосабливаюсь. Мимикрия называется…
Товарищ начальник, хоть вы запретите ему машину уродовать! - кричал Зуев Ивану Алексеевичу. - Ведь смеются над нами! Как только нас не дразнят: - "Ковчег паникеров", и "Черная Маруся с рыжей бородой", и "Антилопа-Гну"… Чижик, как тебя штабники прозвали?
Девочка с "Шайтан-арбы"…
Иван Алексеевич посмеивался, вытирая платком полное потное лицо, и говорил Кривуну:
- В самом деле, Григорий, ты умерь-ка свои малярные опыты. Я и сам всегда в краске хожу.
Кривун отмалчивался, но краской продолжал запасаться. Перед каждым переездом он договаривался со мною о наблюдении за воздухом. Увидев вражеский самолет, я должна была стучать по крыше кабины. Кривун моментально тормозил и с завидным проворством прятался в канаве. Если самолет проходил стороной, Иван Алексеевич кричал мне из кабины:
- Чижик, не стучи зря!
В другой раз я уже остерегалась стучать, а самолет, как на грех, пикировал прямо на нашу машину… Из кабины вылетал перепуганный шофер и ругался:
- Вы что там наверху, ослепли, что ли? Чижик, вот погоди, я тебе перья-то повыдеру!
За меня вступался Зуев:
- И правильно сделала, что не постучала. Ничего особенного не произошло: прилетели и улетели, и опять прилетят, - что ж нам, и из канавы не вылезать?
Соколов философствовал:
- От смерти не спрячешься, от судьбы не уйдешь… Что написано на роду, того не минешь… Положено сгореть - не утонешь…
Зуев насмешливо на него косился:
- Фаталист двадцатого века!
Дивизия наша с боями отступала к Старой Руссе. Мы работали по потребности: сколько надо и когда надо. Когда раненых было много и не хватало перевязочного материала, я резала широкие бинты пополам, а Соколов дергал в поле лен и ловко плел шины и лангетки. Иногда и простые доски от забора шли в ход. Зуев останавливал идущие на восток машины и повозки и загружал их ранеными. Соколов, несмотря на свой небольшой рост, был очень сильный и легко один переносил раненых на руках. Случалось не разуваться по нескольку суток, не отдыхать ни днем, ни ночью, но мы не унывали и даже мрачный Кривун не жаловался. Он выжимал из "Антилопы-Гну" такие скорости, что мы просто диву давались. Наш осторожный шофер побаивался дорожных пробок и направлял всепроходящую полуторку с ранеными в объезд: по лесной дорожке, по покосу или прямо по ржи. Соколов его похваливал:
- Аи да Гриша! Ты гляди-ка, Чижка, стриженая девка косы, не успела заплести, а он уже вернулся! А ведь до эвакопункта не близко.
Иногда выпадали дни, когда раненых почти не было, и мы могли заниматься чем угодно. В такое время Зуев, по выражению Кривуна, "дурью маялся": то затевал ревизию моего вещевого мешка и выбрасывал половину его содержимого, то гонялся за мною по лесу с ремнем, чтобы сделать мне "внушение" за непочтительность к старшим.
Был наш фельдшер большой аккуратист: то и дело мылся, брился, одеколонился и выколачивал палкой пыль из обмундирования. И мне не давал покоя:
- Чижик, сейчас же перемени подворотничок!
- Причешись! Что ты такая лохматая?
- Марш сапоги мыть!
В свободные вечера, когда спадал изнуряющий зной, Зуев поправлял перед зеркальцем свои пепельные завитушки, брал меня за руку, и мы отправлялись гулять по прифронтовому лесу. При этом мой опекун докладывал начальнику:
- Мы отбыли с визитами…
Он покачивал гордо посаженной головой и сквозь зубы напевал всегда одно и то же:
- Чудо, чудо, чудо, чудо-чудеса, Для меня раздолье: степи да леса…
У нас с Зуевым было много знакомых среди всех родов наземных войск, и если бы всех наших приятелей обойти с визитами, потребовалась бы по крайней мере неделя, а потому навещали только ближайших соседей или заводили новые знакомства. Зуева прозвали "жених с приданым". Шутливо спрашивали: "Ну, как богоданная-то дочка, слушается?" Зуев тоже отшучивался: "Трудновоспитуемый ребенок, я вам доложу…"
Однажды мы всю ночь работали у переправы через реку Полисть, приток Ловати. Собственно, переправы в полном смысле этого слова, не было - с того берега переправлялись кто на чем мог: на плотах, лодках, на брезентовых мешках с соломой и даже вплавь. Днем за рекою шел ожесточенный бой: там оборонялся один из полков нашей дивизии. К ночи сражение затихло, и только изредка вспыхивали ракеты. Мы вылавливали из воды раненых и тут же оказывали им первую помощь. Кто мог держаться на ногах, сам ковылял в тыл, с тяжелыми ранениями грузили на подводы, которые откуда-то непрерывно присылал наш начальник. Раненых было много, и к утру мы еле держались на ногах. Зато перевязывать стало некого. На нашу сторону переправился военфельдшер из полка и сказал, что мы можем идти отдыхать: раненых больше нет. Но наш беспокойный Зуев решил лично убедиться в этом и на утлом плотике переправился в боевые порядки. Мы с Соколовым, ожидая его возвращения, клевали носом у раскрытых санитарных сумок. Зуев вернулся не скоро, когда уже занимался рассвет и река скрылась в тумане, как в молоке.
- Вроде бы всё, - сказал он, спрыгивая с плота прямо в воду, - но на всякий случай подождем до восхода солнца.
Ждать так ждать. Мы улеглись спать на самом берегу реки.