Мне всё стало ясно. Искать больше было некого, и я поплелась домой. Залезла в прохладный блиндаж и чуть не завыла от тоски и досады. Ушли на фронт! Ну ладно, Мишка Малинин - он и не скрывал своих, намерений. Да и Андрей тоже. Куда иголка, туда и нитка. Ну ладно, Нинкина сестра Маруся - она замужем, и муж на фронте. Но Нинка! Наша тихоня Нинка, которую в классе не было ни видно, ни слышно. Нинка, которая до ужаса боится мышей, лягушек и мертвецов! Нинка на фронте! Их всех взяли, так неужели меня не возьмут? Вот только бы бабушку дождаться. И никуда я отсиживаться не пойду!1 Я теперь знаю, где мое место! Если даже бабушка не отпустит - всё равно уйду! Нет уж, тут я ей не уступлю! И куда только провалилась моя беспокойная бабка?..
К вечеру я сама собралась на Шелонь: попрощаюсь с бабушкой, с Галиной, с Димкой - и на фронт.
Я взяла свой заветный портфель и выбралась из блиндажа. Но тут меня увидел Егор Петрович и заулыбался:
- А, барышня Тина! Наше вам. - Помня бабушкины шкалики, завхоз неизменно был вежлив со всеми членами нашей семьи. - Бабушка не вернулась?
Я промолчала.
- И не придет. То есть, я хотел сказать, что раньше, чем через неделю, не придет…
Я никогда не питала особой симпатии к завхозу, а когда о нем поползли черные слухи, стала и вовсе его презирать.
Неласково спросила:
- А вы откуда знаете?
Егора Петровича мой тон не задел.
- На Шелони немцы! - ошарашил он меня.
Я отшатнулась. Сердце дважды екнуло: "Врет!" Но завхоз точно угадал мои мысли:
- Ей-богу, не вру. От верного человека знаю. Да что вы так побледнели? Придет ваша бабушка, никуда они не денутся. - Дыша мне в лицо водочным перегаром, Егор Петрович доверительно зашептал: - Умному человеку можно и при немцах прожить припеваючи. Да…
Голоса у меня не было, и я зашипела:
- Это вы мне такое?! Да как вы смеете?! Эх вы! А еще сыновья на фронте…
Завхоз рассердился:
- Не заноситесь, барышня! Как бы не пришлось поклониться кошке в ножки! И сыновей моих не замайте. Они сами по себе, а я сам.
Верно. Гришка и Саня сами по себе. Они в открытую не ладили с отцом и давно требовали раздела. Только ради матери и не уходили из дому. А теперь вот ушли защищать Родину. А этот…
Я попросила деда Зиненко передать бабушке, когда она вернется, что я ушла в тыл… И зашагала, не оглядываясь, к железнодорожному переезду - туда, где безработный шлагбаум задрал полосатую руку.
…Мы ехали по проселочной дороге в сторону фронта. Мы - это я, военный шофер Петр Петров и строгий лейтенант товарищ Боровик. Мы все трое втиснулись в кабину и просто изнывали от жары и духоты.
Наша машина, широкомордая, приземистая, что квашня, неторопливо карабкалась из колдобины в колдобину и хлюпала горячим нутром: "Хлюп-хлюп-хлюп…"
Я ехала в отдельный разведывательный батальон, но не насовсем… Мои спутники после долгих споров и переговоров решили меня обмундировать и подбросить в штаб дивизии, а там уж пусть решает сам начальник штаба полковник Карапетян: принять или не принять подкидыша… Не ахти какой успех, но всё ж таки… И этого бы не было, если бы не развеселый Петр Петров.
Лейтенант Боровик ни за что не хотел брать, раскричался:
- Кто нам дал право подбирать на дорогах гражданских девчонок! Да у нас ни одной женщины в дивизии нет! А что она умеет делать? Какая от нее польза на войне?!
Каждое слово юного командира хлестало, как пощечина. От обиды, от злости я света божьего не взвидела и ревела белугой до тех пор, пока Петр не уломал своего начальника. Лейтенант уступил, но явно досадовал, что на проявил твердости характера. Он не разговаривал со мною и даже не замечал, что своим щегольским сапогом наступил мне на ногу… Обращаясь к шоферу, лейтенант, как мячиками, швырялся военными словечками, которых я не понимала: "рекогносцировка, фланкирующий огонь, дислокация, субординация…" При этом он косил в мою сторону ясный мальчишеский глаз: дескать, слушай, деревня, мотай на ус…
Черноглазый Петр ловко вел машину и напевал:
- …Эх, Андрюша, нам ли жить в печали?..
А я маялась в смертной тоске: на моих глазах немцы выбросили на Дно воздушный десант… Едва мы проскочили через город, как над его северной окраиной начали кружить чужие огромные самолеты, и вдруг всё небо покрылось парашютами… Послышалась стрельба, тревожно залились паровозные гудки… Лучше ослепнуть, чем видеть такое! Среди бела дня на мирный беззащитный городок, как коршуны, набросились вражеские солдаты…
Где-то там сражаются наши школьные комсомольские вожаки: Борис Сталев и Юра Бисениек, они с оружием в руках встречают врага! А у меня пока одно оружие: слезы… Защитник Родины… с мокрыми глазами. Вон как лейтенант косится - недобро нахмурил белесые бровка, Не любит женских слез… Мужчина! Форсун… Ничего, я напомню полковнику Карапетяну, что Аркадий Гайдар в шестнадцать лет полком командовал. А Николай Островский? Сколько же Павке было лет?.. Вот только бабушка… Ведь она с ума сойдет, не застав меня дома… Бедная моя старая бабка…
У меня опять потекли слезы. Забыв, что я сижу между двумя мужчинами, я вытерла лицо прямо подолом сарафана. Петр улыбнулся и бросил мне на колени кусок марли.
Мы ехали навстречу грохоту. Дно осталось справа. Остановились в деревне, больше похожей на нарядный дачный поселок: домики синие, желтые, зеленые с белыми наличниками и кружевной резьбой деревянных украшений. Не деревня, а сплошной фруктовый сад. В саду, в гуще кустов и деревьев, прячутся автомашины, пестрые броневички и танкетки.
Лейтенант вылез первым и, не попрощавшись со мной, скрылся в саду.
- Вредный какой, - кивнула я ему вслед. Петр улыбнулся:
- Не, не вредный. Фасон маленько давит, а так ничего - подходящий парнишка.
Теперь, когда мотор машины не хлюпал, звуки войны резали уши. Пушки рявкали где-то рядом, над головой в вышине перекатывались снаряды.
Громовые раскаты артиллерии потрясали воздух и землю. Слева отчетливо доносилась пулеметная стрельба.
"Шор-шор-шор…" - и я невольно приседала.
- Не дрейфь, кума, это наши батареи, - успокаивал меня Петров.
- Это и есть фронт?
- Не совсем. Бой идет на реке Шелони. Километров пять отсюда будет. Там передовая линия, слышишь, пулеметы скворчат?
На Шелони! Там же где-то бабушка и ребятишки… Вот так укрылись от войны!..
Мы стояли в зарослях вишенника и, задрав головы, наблюдали за немецкими бомбовозами. Они хищно кружили над деревней. Покружили, покружили - повернули в сторону боя.
Петров сказал:
- Опять на пехоту! Четвертые сутки идет бой. Не пускают наши немцев за реку. А те прямо на пулеметы ползут - пьяные, сволочи. Эй, старшина! - вдруг закричал он.
Чего надо? - послышался откуда-то из кустов недовольный голос.
- Зову, стало быть, надо. Ходи веселей!
Старшина вылез из-под машины, как из бани: красный, распаренный. Иронически посмотрел на меня, вкусно зевнул:
- Поспать не дадут хорошему человеку…
Петров что-то ему зашептал на ухо. Широкое лицо старшины расплылось в улыбке, ноздри затрепетали, глаза озорно заблестели.
- Ну, вы тут занимайтесь, - сказал мой спутник, - а я по делу. - И ушел.
- Иди сюда, боец! - позвал меня старшина и полез на машину, нагруженную до бортов, сдернул с груза зеленый брезент и стал бросать к моим ногам связки гимнастерок и солдатских штанов.
- Развязывай. Примеряй. Ну что ж ты стоишь? Облачайся!
Я нерешительно подняла одно галифе.
- Надевай прямо на платье. Белья у меня нет, - крикнул сверху старшина.
Я просунула ноги в широкие штанины. Старшина сказал:
- Как на пугале огородном. Снимай! Померь другие. Я перемерила больше десятка, но он был всё недоволен, ворчал:
- Сошьют, черти, на один копыл… Ничего, мы сейчас тебе подтяжки соорудим.
Старшина приспособил вместо лямок два брючных ремня и, подтянув галифе под самые подмышки, спросил:
- Не режет?
Я отрицательно покачала головой. Все гимнастерки были ниже колен, и я нерешительно сказала:
- А может быть, не надо штаны… Подпояшусь ремнем, и всё?
- Еще чего! - возразил старшина. - Без порток воевать собираешься? - Он выхватил из кармана ножницы и отхватил подол гимнастерки на целую ладонь. Достал из пилотки иголку с ниткой: - Подшивай быстренько! Не копайся.
Через четверть часа я была обмундирована с головы до ног и вертелась, пытаясь разглядеть себя со спины.
- Стой, окаянная! - закричал старшина. - Всё бы ты играла да взбрыкивала! - Это были слова шолоховского Щукаря, и я невольно рассмеялась.
Старшина в последний раз обошел вокруг меня, довольно хмыкнул:
- Хорош солдат Швейка! Надо бы тебя остричь, да уж ладно: так забавнее. Эй, Петров, получай свою красавицу!
Но вместо моего знакомого шофера Петрова прибежали молодые любопытные смешливые бойцы и стали приставать к старшине:
- Кто это?
- Откуда?
- А это он или она?
- Это оно. Не видишь, косички.
- Она к нам в разведбат?
Меня разглядывали бесцеремонно, на замечания и насмешки не скупились.
- Штаны-то, штаны! Ну чисто казак донской!
- Вот это боец! Силен, бродяга!
- Замечательный фронтовичек, иды ко мне в броневичок. В обиду нэ дам. Это так же вэрно, как меня зовут Нугзари Зангиев, сын Булата. - Бойкий разведчик нахально и ласково уставился мне в лицо черными блестящими глазищами.
- Убирайтесь вон! - крикнул старшина. - Нечего зря демаскировать. Вот позову комбата…
Но угроза не возымела никакого действия, разведчики и не думали расходиться.
- Чижик! Братцы, да это же Чижик! Челка, и нос курносый!