И это верно. Колхоз был слабосильный, рабочих рук не хватало, и Иван Петрович то и дело обращался в школу, просил Зою Васильевну направить старшеклассников то на прополку картофеля, то на уборку сена. Мы даже иногда жали яровые и молотили на колхозном гумне. А Мишка, кроме того, в порядке шефской помощи читал колхозникам лекции и доклады.
"…В наш прогрессивный век, когда цивилизация мира достигла кульминационного пункта"… Здорово! А главное - непонятно.
Слушали Мишку с открытыми ртами. За выступление его благодарил сам председатель колхоза и, как взрослому, жал Мишке руку. Только Зоя Васильевна иногда слегка журила юного оратора:
- Миша, почему тебя всегда заносит? Речь-то шла всего-навсего о пользе лекарственных растений. Только об этом и надо было говорить…
А молодой математик Иван Александрович дружески хлопал Мишку по плечу и хохотал:
- Нет, каков Гамбетта!
Прозвище это пристало к Мишке накрепко и однажды стало причиной досадного происшествия. Под руководством Ивана Александровича мы выступали с концертами в школе и даже выезжали в окрестные деревни. Однажды в колхозе "Искра" наш драмкружок ставил чеховский "Юбилей". Шипучина играл Мишка, Татьяну Алексеевну - Валя Горшкалева, Хирина - Андрей, а я - Мерчуткину. Мишка, заложив большие пальцы за лацканы отцовского жилета и выставив вперед животик-подушку, важно расхаживал по сцене и шипел, как рассерженный гусак: "Не будь я Ш-ш-ши-пу-чин!" Зрители в восторге стучали ногами. Всё было чин по чину. Но едва Хирин-Андрей произнес "Какой Гамбетта, подумаешь!" - в зале поднялся смех: хохотали наши ребята, присутствовавшие в зале в качестве зрителей. Они подумали, что Андрей понес отсебятину. А колхозники смеялись, глядя на наших. Вдруг за сценой послышалась возня, слабенькая боковая кулиса-щит треснула и упала. На сцену не без посторонней помощи выкатился Вовка Медведев, загримированный под сторожа для следующей пьесы, и растянулся прямо у ног Шипучина. Спасая положение, Мишка рявкнул: "Опять нализался, каналья?!" Вовка восторженно взвизгнул и, запутавшись в полах тулупа, скатился со сцены на пол. Пятясь задом, огорченный Мишка наступил мне на подол длиннющей юбки, взятой у бабушки напрокат. Слишком туго затянутый шнурок пояса лопнул, и я вдруг перед глазами всего зала оказалась в одних трусиках. Грянул такой оглушительный хохот, что замигали все керосиновые лампы, а сконфуженный режиссер Иван Александрович приказал опустить занавес. Только через час мы смогли повторить пьесу - еле уговорили Мишку. Он никак не соглашался играть с людьми, которые, "будучи профанами в искусстве, позволяют себе на глазах шокированной публики разгуливать в неглиже и валятся на сцену, когда их не просят…"
Миша, Мишка-артист! Что теперь с нами будет?.. Мы разошлись, так ни о чем и не договорившись.
Артиллерийская канонада на западе всё усиливалась и приближалась. Ночами половина неба освещалась заревом пожаров.
Утром пришла бабушка - усталая, заплаканная. Она молча уселась на березовый чурбан возле нашего блиндажа и мрачно уставилась на свои босые ноги.
- Ну, когда мы эвакуируемся? - спросила я.
Бабка проворно сложила большой кукиш, поднесла мне к носу и заплакала:
- Луснул наш отъезд! Деньги я потеряла…
- Все?! - ахнула я.
Бабушка только рукой махнула и почти весело сказала:
- Все, как есть. Копеек сорок наскребу - вот и весь капитал…
Оказывается, на обратном пути на окраине Дно она попала под бомбежку и в суматохе потеряла сумочку.
- Ты бы после поискала, - сказала я.
- Найдешь там! Целая каша на дороге…
- Ну что ж, поедем без денег.
- Без денег далеко, внученька, не уедешь…
- Кур продадим, Дюшку - вот и деньги.
Бабка грустно усмехнулась:
- Продадим! Кому, дитенок? Всяк свое норовит за бесценок сплавить.
Мы долго молчали и думали невеселую думу. Наконец бабушка сказала:
- Отсидимся на Шелони. Не на век германец придет. Старики тамошние говорят, что минует их война: место там глухое, как медвежий угол, вражье войско туда не полезет. Хоромы у Ивана Яковлевича, что твой дворец. Мешок муки в кладовке да мер тридцать картошки в подвале. Не пропадем… А тут оставаться негоже - поселок наш как бельмо на глазу. И опять же - узловая станция рядом…
Я рассердилась:
- Что ты мне про картошку толкуешь! Складывай, что надо, да пошли!
- Ишь ты, шустрая какая! Чай, не блох ловим. Завтра снесу еще два узла, а там остатки заберем и обе уйдем.
- Будешь бегать, пока на бомбу нарвешься!
- Теперь по дороге не пойду. Лучше крюку дам. В поле-то самолет одну старуху не тронет.
- Как же, видит он - старуха ты или боец.
- Небось видит, нечистый дух. Когда одна иду, не трогает. Ему, поганику, интересно бомбу сбросить на солдата, а не на меня.
- Что с тобой спорить… Ребятишки-то хоть здоровы?
- Здоровы. Соседка там за ними приглядывает.
Поздно вечером к бабушке пришел Егор Петрович, и они долго шептались. Завхоз во всем с бабушкой соглашался, только рыжей головой кивал да прятал за белыми ресницами глаза жулика и пройдохи.
Ночью я проснулась от бомбежки и выбралась из блиндажа. Бомбили Дно. По небу шарили призрачные руки прожекторов, в районе станции стучали зенитки.
Бабушка сокрушалась:
- По самому вокзалу хлещет, гад рябый… А там что эшелонов с бабами да ребятишками! Господи, господи, бедные люди!..
Утром, когда мы пили чай, она мне заговорщически подмигнула:
- Всё закопала.
Я не поняла:
- Что закопала?
- Тише ты! - бабка покосилась на деда Зиненко, пившего чай у своего блиндажа. - Вещи мы с Егором Петровичем зарыли в саду. Швейную машину, зимнее, книги мамины, которые потолще…
У меня все эти дни было плохое настроение, и я дерзко возразила:
- Нашла сообщника! Да он первый же выроет твои вещи, когда немцы придут!
Нужно-то Егору Петровичу сиротское добро, - мирно возразила бабушка. - Чай, у него своего именья невпроворот.
- Таким, как он, всё мало. Он же немцев ждет. Бабушка ехидно ухмыльнулась:
- Он сам тебе об этом сказал?
- Да об этом все знают. Он уже три раза бегал на свой бывший хутор землю перемерять. Он же кулак. А то ты не знала? Вот и зятя от мобилизации спрятал.
Бабка всплеснула руками:
- Ну что ты брекочешь, коровий лопотёнь?! Вот возьму иголку да наколю твой язык! Зятя спрятал! Ведь придумают же такое люди. А что ж он родных сынов не спрятал? Оба на фронте.
- Как же, спрячешь Гришку с Саней! Сама говорила, что они не в отца. Комсомольцы. А зять такой же хапуга, как и он. Вот и будут вместе хозяйничать на своей земле.
- С чьего голоса поешь? - строго спросила бабушка.
- А ни с чьего. Зятя его искали. А Егор-то Петрович только кланяется: "В Псков он у меня подался. Сестрицу хворую навестить". Поди, проверь - Псков-то у немцев.
- Да… Самое время ездить по гостям… - Бабка задумалась, покусывая нижнюю губу, что было у нее признаком волнения.
- Чего ж ты раньше-то мне не сказала, Марфа Посадница?
- А ты со мной советовалась?
- Это была наша первая крупная ссора с бабушкой, и мне стало ее жаль. Я попросила прощенья. Она решила:
- Дело сделано. Будь что будет, перепрятывать некогда, да и яму нам с тобой не выкопать.
Она взяла два узла и опять ушла на Шелонь.
- Бабушка не вернулась ни на следующий, ни на третий день. Я не знала, что и подумать, и очень волновалась.
Грохот вдруг приблизился за одну ночь настолько, что можно было различить отдельные голоса пушек. Потом канонада покатилась влево и даже позади нас стало погромыхивать. Дновское шоссе почти опустело: изредка проскочит военная машина или повозка - и всё. Над нашим поселком нависла нехорошая тишина. Всё притаилось, попряталось…
Меня опять потянуло к друзьям-товарищам.
На косогоре, возле почты, в густой траве пас черную комолую корову не кто иной, как зять Егора Петровича!
Я ехидно спросила:
- Ну, как там во Пскове?
Дезертир даже не покраснел:
- И не говори, девка! Еле ноги унес.
- Чья корова?
- Теперь наша.
- Так у вас же есть корова и нетель.
- То тестевы, а это будет моя.
- Подбарахлились, значит?
- Да, купил, дурак, на последние гроши.
"Купил ты, как же! Украл где-нибудь. Сейчас много скота в тыл гонят. Заявить бы куда следует, показали бы тебе корову!" Знает, сволочь, когда безнаказанно можно из тайника выползти. Никакой власти у нас теперь нет, и заявлять некому…
Мать Мишки Малинина встретила меня плачем. Оказывается, Мишка вместе с Андреем сбежал из дома! Записку оставил: "Мы ушли на фронт".
И Нинкина мать, увидев меня, ударилась в слезы:
- Уехали. И Нина, и Маруся, и Нюрка Сапожникова. Все на фронт подались.
- Как на фронт?!
- А так. Сели в солдатскую машину, да и уехали. Бросили меня одну, вдову горькую, разнесчастную…