Прошло всего несколько дней, и мимо нашего дома потянулись беженцы: прибалтийцы, островитяне, псковичи. Начали понемногу отходить воинские части. Жара стояла изнуряющая. Нечем было дышать. Листья на сирени висели, как вареные. Пылища поднималась до самого неба. Брела пехота, тянулись пушки, машины. Бойцы просили пить и пить - всю воду в колодце вычерпали. Я таскала ведра с речки и не могла на всех напастись. Бабушка ворчала себе под нос: "Бесстыдники, поди, и не стрельнули ни разу по Гитлеру! Экая силища прет!.. Повернуть бы вас назад…"
Дни тянулись один за другим - безрадостные, тревожные. В доме по утрам хлопали двери: соседи собирались в эвакуацию. Бои шли в районе Пскова - не так уж далеко от нас…
Бой. Какое маленькое злое слово! А что такое бой? Немцы прут напролом, как офицерская рота в "Чапаеве"?.. А наши их не пускают: стреляют из пулеметов и винтовок, бьют пушки. Много пушек. Огонь, грохот, смерть… Гибнут молодые, красивые, жадные до жизни… "Капитана молодого пуля-дура подсекла…" Откуда это?.. И гудят над полем боя чужие самолеты, вот как сейчас наши над домом…
"Трах-тара-рах! Ба-бах-бах!" Наш дом вдруг подпрыгнул и заскрипел всеми сосновыми костями. Что такое? Я побежала на кухню. Еще удар, и еще… Бабушкин примус валялся на полу, голубой чайник выплескивал на чистые половики кипяток. Бабушка, охая, подтирала лужу. Я схватила ее за руку, мы выбежали на улицу и спрятались в кустах сирени возле колодца. Самолеты сбросили еще несколько бомб и улетели. И тут только мы поняли, что бомбили не наш поселок, а соседний городок. До городка почти километр, а казалось, что бомбы рвутся в эмтээсовском саду.
Мы молча выбрались из кустов. Мужчины выглядели сконфуженными, женщины растерянными. А ребятишки так ничего и не поняли, всё задирали головенки к небу.
Один из мужчин сказал:
- Ну, теперь повадятся. Ройте, товарищи, щели.
Из сарая я принесла две лопаты: себе и бабушке, но она приказала:
- Сбегай-ка сначала в городок. Узнай, уехала ли Зоя Васильевна. Ведь семья: двое ребятишек да старики. Муж-то, поди, уже в сражении. Если не уехали, веди их всех сюда. Вместе будем думу думать.
Нина Арсеньевна возразила:
- Ну куда вы ее посылаете? Угодит под бомбы…
Бабушка насмешливо на нее покосилась:
- Удивляюсь я, человек вы вроде грамотный, а такое говорите! Пока они, рогатики, домой долетят, да пока новые бомбы привесят…
Бабка-то моя соображала в военном деле! Узнав, что директор школы с семьей эвакуировалась, она перекрестилась.
К вечеру пришел Мишка Малинин и помог нам докопать яму. Мы накрыли ее досками, завалили землей и замаскировали дерном. Бабушка сразу успокоилась:
- Ну теперь пусть Гитлер бомбит хоть до Покрова..
Я вслух усомнилась в надежности нашего убежища.
Бабка съехидничала:
- Так-таки он нечистик и ударит прямо в наш окоп!
Ее поддержал Мишка:
- От мелких осколков полная гарантия, а прямое попадание - очень редкая удача.
Ничего себе удача. Ох уж этот Мишка! И всё-то он знает.
- Вы-то уезжаете, Мишутка, аль нет? - спросила бабушка.
Мишка неопределенно покрутил кудрявой головой:
- Даже и не знаю. Дома такое творится - дым коромыслом. Сестра и мать за отъезд. А батя не хочет - с барахлом ему никак не расстаться.
- Ох, не суди, дитенок, отца! Нелегко добро нажито, нелегко его и кинуть. Ты-то сам как думаешь? Останешься ли, коли германец к нам придет?
- Что вы, бабушка! - возмутился Мишка. - Да я с последним нашим бойцом уйду!
- Ну что ж, миленок, всё лучше, чем у супостата. И тебе, чай, дело найдется: коней приглядеть али кашевару помочь. Зря солдатский хлеб есть не будешь, не из такой ты семьи…
Мишка лукаво улыбнулся, но ничего не возразил, а я подумала: "Как же, будет он помогать кашевару! Да он спит и видит себя с винтовкой в руках…"
Утром бабушка собралась на Шелонь за ребятами. Но вдруг неожиданно, верхом на коне приехал Иван Яковлевич. Он был уже в военной форме и очень спешил. Велел нам сегодня же перебираться на Шелонь: он занес нас в списки эвакуируемых, как членов своей семьи. Бабушка заволновалась:
- А как же добро?
- Придется бросить, - сказал Иван Яковлевич. - Жизнь дороже. Забирайте, что сможете унести, и уходите сегодня же, а то будет поздно. - Он выпил три стакана чаю и ускакал.
Бабушка со вздохом сказала:
- Ну, ехать так ехать! Подадимся в другие края. Как бы ни пришлось лихо, а всё ж свои, а не вороги. - Она принялась вслух считать наши капиталы: - От пенсии осталось сто. Да елементов четыреста. И Иван Яковлевич дал триста. Эва, деньжищ-то! На первый случай хватит, а там, чай, помогут сиротам.
Я молчала, а бабка продолжала:
- Бросить - дело не хитрое, а вот нажить… Сбегаю-ка я на Шелонь да разведаю всё как есть, а заодно отнесу кое-что из добра…
Тут я не вытерпела. Сбегает она! Какая молоденькая - туда и обратно тридцать километров. А если эшелон прозеваем?
- Небось не прозеваем. Германец еще Пскова не одолел.
- Да откуда ты знаешь? Радио третий день молчит.
- Знаю, коли говорю. - И она ушла с двумя большими узлами через плечо, а мамину сумочку с деньгами повесила на руку. Мне строго-настрого приказала ни на шаг не отходить от убежища.
- Не отходить? - крикнула я ей вслед. - А как же Дюшка с Муссолини?
- Выпусти их в огород, - глухо сказала бабушка, не оборачиваясь. - Пусть жрут, что вздумается…
Я пошла бродить по опустевшему дому.
Все двери настежь. Разгром и беспорядок - следы по-спешных сборов. Мамины книги грудой валяются на полу - от бомбежки рухнул стеллаж. Берегли, берегли, а теперь… Не вытерпела - сложила всё аккуратными столбиками и закрыла сдернутой со стола скатертью. Спрятала в школьный портфель всё свое богатство: новое платье, туфли, томики Пушкина и Шекспира. Потом уселась на бабушкину разоренную постель. Думы одолевали одна горше другой. Вот тебе и десятилетка! И куда мы поедем? Теперь придется работать. А что я умею делать? Да и смогу ли заработать на всю семью? Трудно будет. Очень трудно… Ай-я-яй-я-яй! Немыслимо, уму непостижимо: фашисты на советской земле! Кто тут виноват? Как разобраться во всем? Как понять? Может быть, и правда измена, как говорят некоторые бойцы. Это те говорят, что отступают без винтовок. Ох, и костерит же их моя бабка! Один пожаловался: "Пустил и танки и самолеты - не война, а смертоубийство…" А бабушка ему: "А ты, мазурик, хотел бы, как в старину, - дрекольем воевать? Что тебе самолет? Пополохает и улетит. Другим небось тоже страшно, а ружья не бросают, как ты, заячья твоя душа…"
С трудом стряхнув оцепенение, я вышла на улицу. Как всё изменилось! Бывало, никого и близко не подпускали к эмтээсовскому саду, а теперь по клубничным грядкам ходят поселковые коровы, рыжий бык Альбом таскает на рогах маленькую садовую калитку и трясет головой… А сторож дед Зиненко глядит не на сад, а в небо. Вот он стоит у самого входа в свое убежище: в коричневом лыжном костюме, точь-в-точь пугливый бархатный крот на задних лапках, чуть что - нырнет под землю…
Наши ребята стояли и галдели у дома Мишки Малинина. Не было только Ани Савиновой: она еще вчера эвакуировалась. Валя Горшкалева что-то кричала, а Мишка яростно жестикулировал перед ее коротким носом. Когда я приблизилась, спор между ними уже кончился. Мишка сплюнул себе под ноги:
- Вот дурак-то, связался с мелочью пузатой!
- Что за шум, а драки нет? - спросила я, поздоровавшись.
- Мишка сердито скосил на Валю голубой глаз:
- Не мешало бы и подраться, да что с нее взять!
- А в чем дело?
Оказывается, мои приятели всей компанией ходили в военкомат и просились на фронт! Я укоризненно покачала головой:
- Ах вы, змеи подколодные! Хоть бы сказали…
Андрей Радзиевский сказал:
- Да ты не расстраивайся, всё равно ничего не вышло. Добровольцами принимают только десятиклассников. Комсорг наш Борька Сталев ушел, и Юра Бисениек из железнодорожной школы тоже, а Петьку Туманова не взяли - молод. А с нами и разговаривать не стали.
Мишка показал на Валю пальцем:
- Вот эта чертовка всё дело испортила. Выкатила свои вертучие глаза, завиляла хвостом: "Ах, наше место на фронте!"
Я сказала:
- Рассказывай толком. Ты не на сцене.
- А больше и рассказывать нечего, - махнул Мишка рукой. - Военком открыл дверь пошире, да и вытолкал нас вон.
Валя Горшкалева распрощалась со всеми за руку и ушла, они сегодня уезжали.
Мишка посмотрел ей вслед и вздохнул.
- А на фронте ведь, наверно, страшно, - вслух подумала я, прислушиваясь к далекой канонаде.
Меня подняли на смех:
- Да, на фронте, однако, стреляют.
- А случается и убивают.
Нина Иванова испуганно спросила:
- Неужели у нас будет бой?
Мишка авторитетно сказал:
- Дно без боя не отдадут. Вы шутите, такой железнодорожный узел! Целый лабиринт путей: на Ленинград, на Витебск - Минск, на Киев - Одессу и на восток…
По улице из конца в конец, потный и озабоченный, бегал председатель колхоза "Заря", Мишка его остановил:
- Иван Петрович, посоветуйте, как нам быть?
- Отвяжитесь, окаянное племя! - вскричал председатель плачущим голосом. - У меня и без вас голова идет кругом! Кто вот мне посоветует: жечь хлеб на корню или немцам оставить? Вы поймите, бесенята, своими руками хлебушко… Ах, боже мой!
- Хорош гусь, - заворчал Мишка ему вслед. - Небось, когда мы были нужны, кланялся до пояса: "Здравствуй, племя молодое!"