Моя бывшая рота расформирована, в полку остался один саперный взвод - во главе с Оноприенко. Часть саперов я заберу с собой, в автоматчики: со мной пойдут Васильев, Ступин, Буянов, повар Катышев и другие. Получает новое назначение и Чувилин - комиссаром стрелкового батальона.
В километре от передовой раскинулась наполовину выгоревшая страдалица деревня; перед глазами знакомая уже "зона пустыни", лишь один переулок схоронился от огня в овраге. В деревню то и дело залетают снаряды, но я уже почти не обращаю внимания на них: то ли привык, то ли притупились чувства. "Пронесло", - мелькнет и угаснет вялая, вроде не своя мысль.
Захожу в один дом, в другой. Никого! Ни жителей, ни военных. И только в третьей избенке обнаружились люди: в ней расположилась поредевшая в беспрерывных боях рота автоматчиков.
В углу топится русская печь. Небольшой огонь на шестке лижет сковородку, на сковородке шипит мясо. От тепла и сытного духа у меня чуть не закружилась голова.
- Здравия желаем! - раздается приветствие.
С трудом отрываю взгляд от печки. Встречь мне поднимается одетый, как и все, в телогрейку и без знаков отличия незнакомый военный.
- Старшина Кононов, - представился он. С лица его не сходит неопределенная словно бы давным-давно застывшая улыбка. - А вы будете?..
- Новый командир.
- А-га… Есть!
Голос у старшины тоненький. Он продолжает улыбаться и как-то весь подергивается, словно хочет еще что-то добавить.
- Топите? - невольно тянусь взглядом опять к печке.
- Топим-жарим… Поешьте с нами, товарищ командир. А ну, подвиньтесь, - командует он, пробираясь к столу.
Только теперь я разглядел в левом углу стол. На столе лежит брошенный жильцами самодельный нож, щербатая стеклянная солонка, два автомата, масленка, каска, пачка патронов и кирзовая командирская сумка. Сумку тут же подхватил старшина. Пальцы у него чистые, пухлые.
- Прибирайте. Чейное?..
Кононов невысок, но плотен. Лицо красное, щеки похожи на печеные яблоки, густые волосы причесаны на косой пробор. Ему за тридцать.
- Сейчас, - поворачивает он ко мне голову. Потом тянется к окну, вынимает из-под фикуса кафельную плитку и кладет ее на стол. - Подставочка…
- Откуда мясо?
- Да тут, в общем, все законно… Вы пробуйте, а тогда скажем… Все уж наелись.
- Не все, - раздалось со стороны.
Оглядываюсь. Стоит моложавый автоматчик, голова забинтована, косится на старшину.
- Тебе не хватило? - недовольно спрашивает у него Кононов.
- Сержант Шишонок, - представляется тот, не удостоив старшину ответом.
- Брось, милок! Сам же отказался… - еще чей-то голос.
Я разглядываю новых своих бойцов. Они встали. Все без шинелей и маскхалатов, многие без ремней, по-домашнему. Человека четыре с повязками. Ранены, значит.
- Верно, отказался, - благодушно соглашается Шишонок, поправляя сползший на глаза бинт. - Старый бы командир…
В недоумении наблюдаю эту сцену. Но старшина уже режет хлеб, хлопочет у стола.
- Вы не слушайте, - убеждает он меня тонюсеньким голоском. - Вы попробуйте.
Сковорода на столе, из нее несет чесноком. Мясо румяное, аппетитное. Беру кусок на ложку, с жадностью ем.
- Хорошо.
- Плохо ли!.. Вы не брезгливый? - осведомился старшина.
- Нет…
Тогда он признался:
- Конина…
- Колбасу пробовал, а чтоб жареное…
- Убило меринка сегодня, товарищ командир, - уже официальным тоном докладывает Кононов, стоя позади меня. - Вот я и решил: не пропадать же ему.
Потом, позже, мы не раз ели конину. Ничего, терпимо, особенно если не старая лошадь да побольше в мясо чесноку, или перцу, или еще чего острого.
Рота готовится к бою. Автоматчики бреются, набивают диски, чистят оружие.
- Зачем смазываете керосином? - любопытствую.
- Автомат любит ласку и жидкую смазку, - отшучивается старшина.
- А все-таки?
- Замерзает масло: мороз! Задержки…
И я раньше слыхивал, что на таких лютых морозах автоматы, бывает, капризничают. Теперь же пришлось вникать в этот немаловажный, специфический вопрос. Смотрю, как ловко и сноровисто автоматчики щелкают пружинами - заводят диски. Протирают патроны и гранаты, коптят мушки.
Старшина вручает мне автомат.
- Вот вам, проверенный. Старого командира…
Начинаю набивать диски, ждать нечего.
- Пружину - насухо, товарищ командир, - советует мне Шишонок, - а то прихватит.
К вечеру домишко распирает от жары, оконные стекла плачут. У меня нестерпимо зудит отвыкшее от тепла, распарившееся тело. Я чешу лопатки о дверной косяк, на меня смотрит Васильев - он теперь командир взвода автоматчиков - и улыбается.
- Старшина, - говорит он. - Бельишко бы чистое выдал. Перед боем.
- Если есть… поищем… - тянет тоненьким голоском Кононов, посматривая на меня.
- Поищите, - подтверждаю я.
Белье нашлось, и вскоре автоматчики открыли в избе баню. В ход пошло все: деревянное корыто, ведра, чугуны и даже принесенная со двора колодезная бадейка.
Когда огонь притушили, многие полезли париться в печку. А уж оттуда выбирались перепачканные как черти. Потом, довольные, расхаживали голышом по избе, пересмеивались.
- Ни дать ни взять - грешники в аду, - определил Буянов, осторожно плескаясь у ведра.
- Э… от нас грехом и не пахнет… уж месяцев пять! - рассмеялся Шишонок, поигрывая мускулами широкой смугловатой груди.
- Оно и видно. Ржете, жеребцы…
- Ба-атя! Мы воины. А воинам завсегда путь в рай.
- Пути господни…
- Не скажи! Кому что написано. Кто в рай, а кто и к черту в гости… К примеру, старшина…
- Что тебе - старшина? - откликнулся Кононов, раскладывая на столе вечерние пайки хлеба.
- Так, вообще…
- Говори, говори, вьюнош!..
Шишонок не спеша вымыл лицо, встряхнул головой:
- Конятинку потребляешь?
- И что? Голод не свой брат.
- Тьфу! Мутит… - преувеличенно возмущается Шишонок. - Лучше уж лапу сосать.
Старшина перестал притопывать возле стола, иронически глянул на сержанта:
- Душа не принимает, значит?
- Ни в жизнь! Лошадь такое животное…
- Коне-е-ечно, коне-е-ечно. А если сказать - позавчера, не зная, что ты ел?
- Брось, старшина, не шути! Стошнит.
- То-то, вьюнош. Ежели б жареный петух тебя клюнул…
В разговор вмешался Васильев:
- Ладно вам… Вот дома, бывало, после баньки…
- Если жена позволит… - насмешливо перебивает его Шишонок.
- Ты женат ли?
Шишонок смотрит, как с Васильева стекает мыльная вода. Потом со смешком, явно поддразнивая, говорит:
- Зачем? И так…
- Кобель ты, господи прости! - в сердцах сплевывает долго молчавший Буянов.
- Один говорит - жеребец, другой кобель… Кто ж я?
- Да ить… шалопутный ты…
Всю избу заволокло дымом. В печке посменно жарятся мои чумазые подчиненные. Люди моются исступленно, с остервенением, до крови трут друг другу спины, отогреваются за все трудные дни. Я тоже моюсь, хотя залезть в печь не решаюсь.
Васильев плещется рядом, тело у него сухощавое, жилистое. Может, поэтому он и кажется на добрый десяток моложе своих лет, чуть не моим ровесником.
- Раз без семьи, значит, не жил ты еще, - спокойно продолжает он, посматривая на Шишонка. - Так, бегал туда-сюда…
- Он и сейчас бы… - вставляет старшина, сморщив свои печеные щеки. - Только спусти с цепи!..
Шишонок, проходя мимо меня к своей одежде, прикрылся руками. Присмирел.
Странно тут, на войне. Говорят о чем угодно, только не о том, что их ждет через час…
К утру полк ввели в бой. Автоматчиков по снежной целине послали в обход вражеского узла сопротивления.
Часа за два рота добралась до небольшого леска, обложенного со всех сторон сугробами. Обозы по бездорожью не пошли.
В лицо бьет ветер. Ноги с хрустом ломают тонкую корку, вязнут в рассыпчатом снегу. Сугробы не пускают нас в лес, но мы злые! Пробиваемся, пересекаем рощу напрямик. По каскам дзынкают обледенелые ветки.
За рощей - пропаханная в снегу полоса. Значит, какой-то батальон прошел здесь раньше нас. По разбитому снегу идти, кажется, еще труднее.
До меня долетают приглушенные, уносимые ветром обрывки слов:
- …и ветер, будь ты неладен!
- …наш ротный… покойный, бывалоча, впереди…
Я слышу, как меня сравнивают с недавно погибшим командиром роты автоматчиков, и невольно вырываюсь в голову колонны. Под валенком хрупает снежная корка, мне хочется выйти из строя, встать, пропустить роту, а потом стоять, стоять… Когда ж оно откроется - второе дыхание?
- Вкруговую обходим, значит…
Выстрелы остались где-то левее, там одна стрелковая рота продолжает лобовую атаку, чтобы немцы не догадались о нашем замысле. Путь прямой, но неудобный: мы бесконечно карабкаемся по косогорам, пересекаем овраги и рощи, перебираемся через какие-то безымянные, обрывистые ручьи. Нам некогда искать другой дороги. Да и найдешь ли? Снег кругом. Зимнее наступление…
За перевалом внезапно открылись постройки. Это деревня.
Высылаю разведку. Вскоре нам просигналили: рота пересекла огороды и оказалась на улице.
- Вот оно! Без выстрела! - радуются автоматчики.
Дома, сараи, баньки - все целехонько. По улице суетливо носятся подвязанные платками бабы, наперед строя забегают полураздетые ребятишки, во дворах тявкают осмелевшие собаки, пахнет дымком и горячим хлебом. Вскоре выяснилось, что здесь уже прошел наш стрелковый батальон. Тем лучше! Все идет по плану.