- Вась Васич! Привезут обед…
- А принадлежности для взрыва?
"Подорвать бы этот проклятый фугас! - думаю я. - И проще, и быстрее". Но нежелательно, воронка будет такая - не обойдешь, а полку вот-вот выступать.
- И принадлежности, - говорю. - Да ты посмотри, если можно обезвредить…
Взвод уходит.
- Пойду с ними, - крикнул мне политрук.
Я посылаю старшину за новыми батареями к миноискателям, а сам бегу с очередной бумажкой в штаб. Затем мы с Буяновым грузим на сани термос с супом, хлеб, тол, бикфордов шнур и детонаторы.
- Поехали.
- Есть, тарщ командир!
Где-то впереди частит пулемет, слышны приглушенные взрывы. Бой как будто удаляется.
- Погоняй, погоняй.
Буянов замахнулся на лошадь вожжами. Невдалеке лопнуло с полдесятка мин, засвистели осколки… Неприятно… Соскочить бы с саней да - в снег! Но я делаю безразличное лицо, поворачиваюсь к Буянову:
- Приседает у тебя мерин… на задние…
Лошадь пугается близких разрывов, но Буянов понимающе косится на меня, говорит:
- Расковалась маненько. Поправим.
Ехать нам и всего-то ничего, за поворотом и труба видна. То есть не сама труба, а кучка саперов возле нее.
Подъезжаем. Нервы после обстрела напряжены, я с жаром набрасываюсь на Оноприенко:
- Где ж твоя техника безопасности? Сгрудил весь взвод!
Возле поникшего Оноприенко стоит Чувилин. Его плотная, тяжеловатая фигура туго затянута ремнем. На лице политрука я вижу сосредоточенную настороженность, он чувствует свою промашку и молчит. Зато Оноприенко неожиданно заговорил, пытается оправдаться:
- Ящики там, провод вроде…
- Все равно! - кричу я. - Черт его знает, какой он, рванет!
Из трубы виднеются чьи-то ноги.
- Кто там? - спрашиваю.
- Макуха.
Саперы отодвинулись от трубы.
- Обедайте, - велю. Но никто не шевельнулся, не полез за котелком.
Нам всем не по себе: никаких немецких "сюрпризов" мы еще не обезвреживали. Если что и попадалось на пути - обозначали и шли дальше: за нами - дивизионные и армейские саперы, там есть специалисты. Да и некогда нам было задерживаться.
А теперь приспичило. В обороне противника пробита брешь, и, чем раньше втиснется полк в эту горловину, тем большим будет успех наших войск.
- Что там, Макуха? - тихо спрашиваю, нагибаясь к его ногам.
Мне представляется, как работает замыкатель. Может, часовой: "тик-так, тик-так, тик-так…" А может, химический: подойдет время - взрыв!
- Осторожно там, осторожно… - шепчу.
- Да вот… сейчас… - отвечает Макуха. Он там один на один со смертью. Кто кого!
А пока что немцы достают нас из минометов. Возле дороги жахают мины, мы кидаемся в снег. В сознании механически отсчитываются взрывы: один, два, три, четыре… И опять: один, два, три… Перед глазами застыли неподвижные человеческие ноги. "Живой он там?"
- Макуха!
- Кончаю.
У минера тоже может дрогнуть рука. Только не нужно, чтоб дрогнула…
- Не спеши! - говорю я.
Макуха ползком пятится из трубы, вылезает на спет, молчит. Вытирает рукавом лоб.
- Килограммов сто… Четыре ящика, словом… - выдавливает он из себя.
Если такая штука сработает, то разнесет не только минера, но и все вокруг.
- Провода из-под ящика… не присыпаны… наскоро…
Еще раз лихорадочно перебираю в памяти известные мне типы взрывателей, думаю - как лучше обезвредить.
- И не чикает… - продолжает Макуха. На лбу у него частые-частые морщинки. И капли пота. А у меня взмокли руки. Мы оба загребаем горячими пальцами сыпучий снег. Он, оказывается, вовсе не холодный.
"Скорей всего, какой-то контактный взрыватель, - решаю я. - Нужно самому взглянуть".
- Перерезал… - роняет Макуха.
Через несколько минут саперы длинными веревками вытаскивают обезвреженные ящики взрывчатки. Все очень просто.
Валит снег. Крупные, словно клочки ваты, хлопья застилают все. Кругом - ни звука, в такую непогодь можно, пожалуй, столкнуться с немцем нос к носу.
- И откуда такая прорва! - возмущается кто-то из саперов.
По времени - позднее утро, но в поле сумрачно. Снег падает сплошной массой, хлопья покрыли наши каски и шинели, липнут к щекам и носам, садятся на брови, ресницы. Дорогу мы находим буквально на ощупь, время от времени ставим на обочинах указку со стрелкой и надписью: "Х-во Д". Но заметить наши указки мудрено.
В мягкой тишине вдруг послышался конский похрап, прорвалось глухое ржание, запахло кожей и потом. Тысячи ног беззвучно замолотили по дороге, из белой гущи выдвинулись всадники.
- Спешат…
Кавалерия идет ходко, обгоняет нас. Лошади мелко перебирают ногами, беспокойно тыркаясь в рядах, что-то у них тихонько звякает и скрипит. Тройка за тройкой идут окутанные белыми покрывалами эскадроны. Идут, идут, веселый конный строй прерывают орудийные упряжки, тачанки, легкие обозы, и снова эскадрон за эскадроном.
Где-то на привале мимо нас потянулись стрелковые подразделения.
- Вы кто? - поинтересовались саперы.
- Из кавкорпуса.
- Хо-хо! Примазались к кавалерии, пешие вы пехотинцы!
Стрелки огрызались:
- Чья бы мычала! Саперные инженеры… повыставили радио!
У саперов и верно торчат за спиной большие лопаты, словно антенны. Да и не только лопаты; носили тогда на себе и топоры, и кирки, и всякий другой инструмент.
Вдруг перед моими глазами проплыло знакомое лицо.
- Рыжий! - вырвалось у меня.
- Ба-а-а… Кого вижу!
- Жив, значит? Воскрес?
- Да вот… трясу грешными телесами.
- Кто-то сказал… Похоронили тебя, Сашка!
- Не верь! Нет такой пули…
Так я встретился со своим старым другом. Он был целехонек и невредим, Саша Ваулин. Но это был уже не беззаботный курсант, а командир, мужчина, лицо у него заострилось и погрубело. "Повзрослел…" - мелькает у меня. Я пристально рассматриваю его, думаю об удивительно узких зимних дорогах… и вспоминаю начало войны.
…Стояла теплая июльская ночь. В одних трусах, на ощупь сунул я ноги в сапоги и вышел из палатки. Над лагерем тишина, притомленные напряженными дневными занятиями, курсанты спят. Где-то вдали пыхкает ночной паровоз и бестолково, вразнобой отстукивает колесами состав.
- Ходят тут всякие!.. - шутливо хорохорится Ваулин, стараясь сбросить с себя сонную полночную одурь. Он дежурный, но это не мешает ему схватить меня за бока. Над нами раскинулось звездное небо, в палатках спали курсанты, а мы боролись.
Вдруг по небу махнул прожектор, за ним другой, третий… Громадные лучи беспокойно кромсали темноту. С минуту они метались по небу, то скрещиваясь, то расходясь, но вскоре схлестнулись в узел и повели по черному своду блестящую точку.
- Трево-ога!
Грохнули зенитки, выстрелы раздавались недалеко от нас. "Бум-бум-бум-бум…"
- Учебная, - беспечно сказал Сашка. Но то была не учебная тревога, то был первый налет вражеской авиации, и никто еще не верил в такую возможность…
А снег валит и валит. В суете я не уловил: с лошади ли соскочил Саша или с саней, а только мы идем рядом и торопливо, перебивая друг друга, говорим:
- Ты куда, конник?
- Вперед.
- Все вперед…
- Гудериана пощекотать!
Я перевожу разговор на другое:
- Видел кого из наших? Не видел?
И вновь изучающе смотрю на Сашу, стараясь уловить в нем каждую новую черточку: и более сдержанную манеру смеяться, и мягкие, не такие размашистые, как раньше, жесты, и еще что-то новое, непривычное.
- Оноприенко здесь, - спешу сообщить. - Был еще Федоров, да…
- С ошейником? - хохочет Ваулин.
- Угу, - вырывается у меня.
- Канту-уется в тылу, болезный! Знаем таких.
- Погиб.
Ваулин догоняет своих, я помалу отстаю. Саша шагает торопливо, все так же ставя ноги носками внутрь.
- Бывай!
- Бывай!..
Каких-нибудь полгода назад мы были совсем мальчишками, нам не чуждо было побороться или просто побегать друг за другом. Чудеса! Саша уже давно скрылся из глаз, а я все смотрю и смотрю ему вслед…
13
Вторые сутки мерзнет залегшая в снегу пехота. Немец не дает поднять головы, люди цепенеют без движения.
На перекрестке слабо наезженных дорог - КП полка. Дмитриев сгорбился над сугробом, рассматривает карту. Это его рабочее место, он кричит в трубку:
- …потери. Все подчищаю!
Уже под Сталиногорском и Узловой потери в полку были значительные. Потом под Плавском… Плавск взяли пять дней назад, а бои продолжаются и сегодня, двадцать пятого.
Кончается декабрь. Войска нашего Западного фронта освободили на этих днях Алексин, Тарусу, Волоколамск. Это большая радость, и кажется, что только здесь, на снегу, чувствуешь, какой ценой дается она, эта радость, радость победы…
По полю перекатывается редкая перестрелка. Дмитриев подзывает меня:
- Принимай роту автоматчиков.
Приказ начальника - закон для подчиненного, но этот приказ особый: я ведь сапер. "Справлюсь ли?" - закрадывается сомнение. Старый командир автоматчиков сегодня погиб в бою, и в полку срочно ищут замену.
- Справишься, сапер, - продолжает Дмитриев, словно отвечая на мое внутреннее сомнение. Рядом с ним стоит комиссар Михайлов и смотрит на меня неотрывно, ждет согласия.
- Есть! - говорю я.