В деревне автоматчики поймали дезертира. Дело сразу приняло крутой оборот, кто-то обронил в запальчивости тяжелое слово:
- Расстрел…
Законы войны суровы. За Отечество, за детей своих, за жизнь на земле люди кладут головы. День и ночь смерть витает над солдатом, и если малодушный изменил долгу своему… Пойманному скрутили руки, это был рядовой, лет тридцати. Еще не понимая серьезности происходящего, он почти не сопротивлялся. Возбуждение и гнев солдатский делали свое дело: дезертира поволокли за дом. Только теперь несчастный уразумел, что ему грозит, закричал, стал вырываться и повалился наземь.
Кучка автоматчиков обросла людьми, как снежный ком. Помимо роты сюда сбежались и детишки, и женщины. Над селом поднялся разноголосый крик. Я пытаюсь что-то сказать, но не могу: меня не слышат. В сутолоке ко мне подступился Шишонок. Он моего роста и, пожалуй, возраста, это кадровый боец, автоматчик-ветеран. Вид у него почти такой же растерзанный, как у дезертира: маскхалат спущен до самого пояса, волосы сбились на глаза, лицо мокрое, потное. Он оттирает меня плечом от толпы, хватает за руку.
- Самосуд же, товарищ командир! - кричит он.
Расталкивая бойцов, мы вдвоем пробиваемся в круг. Вдруг над головой бахнул выстрел. Толпа затихла.
- Что здесь?! - с лошади свесился Дмитриев.
- Вот дезертир… - начал я докладывать командиру полка.
- Ну? - Дмитриев спешился, подошел к связанному бойцу.
- Откуда?
- Из бат-т-т…
- Меня знаешь?
- З-з-знаю, - зацокал тот зубами, помалу приходя в себя. Изрядно помятый и весь вывалянный в снегу, он едва держался на ногах. Ни шапки, ни ремня на нем не было… - О-о-отстал…
- Заберите его! - приказал командир своему адъютанту и вскочил в седло.
14
На исходе декабря полк подошел к Белеву. Опустошенные беспрерывными боями стрелковые батальоны насчитывают по тридцать - сорок штыков, в двух батальонах всего два исправных станковых пулемета. А рота автоматчиков после доукомплектования имеет около пятидесяти человек - половина штатного состава.
Затемненный город не виден. Командир полка прохаживается вдоль колонны, высоко поднимая длинные журавлиные ноги. Все с нетерпением ждут возвращения разведчиков. Скоро бой.
В темноте полк обошел город с северо-западной стороны и развернулся в боевой порядок, все в один эшелон. Кругом поле, ни куста, ни деревца. Белая пустота…
В немой тиши движется ротная цепь; идут развернутые взводы: первый, второй, третий. Третий - приданный, саперный, там Оноприенко. Живая цепь выгибается и пружинит, выдаваясь вперед то серединой, то краями. Снег задувает наши следы. Назад пути нет. Бой начался без единого выстрела.
Белая пустота… Тает на горячих щеках снежок. Идут связанные невидимой нитью бойцы.
Я - в центре, за вторым взводом. За Васильевым.
За мной - трое связных: двое своих и один от саперного взвода. И саперы нынче в цепи.
- Без команды не стрелять!
Над полем мгла и тишина.
Но вот слева зачастил "максим". Где-то громыхнуло, пыхнул сноп огня, горизонт оскалился рваными краями, и над городом повис красный отблеск. Оттуда сыпнули трассирующие пули, над землей побежали белые светляки. Длинные пунктиры искромсали мутную даль.
- О-о-о…
Кто-то упал. Взводы продвигаются перебежками.
- Вперед!
В городе рвутся артсклады. Глухие, зловещие удары подсвечиваются яркими вспышками. Красный огненный купол над городом влечет к себе, оттягивая роту чуть вправо, и я ничего уже не могу сделать. Да и не пытаюсь.
Мы - правофланговые полка. Справа от нас нет никого - открытый фланг.
Внезапно замолк сосед слева - стрелковый батальон, не слышен его пулемет. Наверно, залег сосед. Мы тоже не стреляем, идем на сближение.
Впереди виден Васильев, его мелкий, частый шаг. "Ложись!" - хочу крикнуть и не могу. Сбоку проплывают радужные пунктиры трассирующих пуль. Протянуть бы руку, поймать… Но рука стискивает автомат, меня охватывает странное оцепенение. Механически переставляю ноги, отчетливо вижу перебежки в цепи, но сам приземлиться не могу, иду, как заводной. "Я новичок в роте…"
Пули свистят и гаснут где-то в мутно-белом бесконечном пространстве. "Мир безграничен, но не бесконечен…" - вспоминается почему-то. Повторяясь, как эхо, бьется мысль: "Не открыли бы огонь без команды…" Вижу только Васильева, его обснеженная каска плывет перед глазами, как луна в морозном небе.
"Та-та-та…" - ожил вдруг где-то за спиной "максим". Пули летят то через голову, то над самым ухом. А может, и стороной. Ночь…
Хватаюсь за компас, оглядываюсь. Слева от нас никого. Ясно - рота немного развернулась направо и вырвалась вперед, сосед отстал. Теперь его пулемет подбадривает нас огнем в спину. Спасение одно: бросок.
Ночной бой… Людей ведут незримые связи: единый порыв, локоть товарища, дружба, строй. Я знаю, никто не отстанет, живые - в строю. Даже мертвые…
Что-то смутно вырисовывается впереди. Насыпь. Оттуда хлещут в глаза пучки огня. "Взи-и-иу… взи-и-иу… взи-и-иу…"
За спиной постукивают свои.
Порошит тихий снег. По-змеиному тянутся к нашей цепи трассирующие пули. Но изломанная цепь неудержимо несется к насыпи.
Дробно бьют на ходу автоматы. Захлебываются осатанелые очереди: "Тэ-тэ-тэ-тэ…" Тупая, вязкая сила сдавливает голову, плечи, руки, сжимает похолодевшую душу, наваливает на меня каменную гору, гнет книзу. Чугунные ноги намертво прикипают к земле.
Впереди Васильев. Ноги мои с трудом отрываются, и я спешу следом. На живот мне сползла сумка с гранатами. Слетела с головы каска, ветер обдувает волосы.
- …тарщ командир… втором взводе!.. - кричит связной.
Слепое небо разомкнулось над полем боя. Пышет пожаром невидимый за железнодорожным полотном город, в нем рвутся боеприпасы. С хрипом дышат бойцы. Бегут тяжко, уже не хоронясь, не пригибаясь!
Кончился диск. Перезарядить некогда. Выхватываю пистолет.
- …тарщ командир! - не отстает связной.
Но я уже сам набегаю на лежащего Васильева. Сержант уткнулся головой в снег. Руки на автомате.
- Вперед, тру-ус! - машу сгоряча пистолетом.
Связной молча переворачивает Васильева на спину. Сержант не шевелится. "Убит…" - догадываюсь я.
Ласково вьется безразличный ко всему снег, мягко садится на лицо убитого. Круглая ранка на лбу еще не застыла, кровоточит. Я нагибаюсь и приподнимаю его голову. В ладони набегает кровь…
"Дз-у, дз-у…" - поет смерть.
Рядом наступают саперы. Какой-то сдавленный крик, и хрип, и стон вырываются из людских глоток. Зажав в руке пистолет, взбирается по откосу командир саперов Оноприенко; скользя и срываясь от нетерпения, лезет на крутость Макуха; с перекошенным ртом вымахивает наверх Ступин; тяжело трусит грузный Катышев; бежит Буянов. Левофланговый взвод перерезал ветку. Через гребень легко переваливается Шишонок, за ним старшина, потом еще кто-то.
Близится рассвет. Выскакиваю наверх и я. За путями, прямо передо мной, пристанционные постройки, левее - закопченное депо. Вдали виднеются жилые здания. Вот он, город Белев!
На рельсах снег. По линии убегает полураздетый фашист.
- В депо! - командую.
Рота разворачивается влево. Первый взвод пробегает мимо упавшего немца. Фашист приподнимается, в его руке дергается вальтер, и кто-то стреляет в него. Второй взвод проскакивает мимо убитого немца, рассыпается на путях.
Оноприенко с саперами задержался у будки стрелочника. Через несколько минут он догоняет меня.
- Пригрелись, сво-олочи! - задыхается от возмущения Вась Васич.
Взять депо с ходу не удалось. Фашистские автоматчики засели в массивном каменном здании и открыли огонь.
Одна ночь боя… Сколько же сил расходует человек за это время! Вон у стрелки перебегает Буянов, руки у него по-стариковски трясутся, он устал и тяжело дышит, хватает ртом воздух, у него ходит челюсть, он будто жует что-то, и я вижу, как он немолод. За ним вытянулись в цепочку - на полотне между заснеженных шпал - его бойцы, по ним палят немцы, но они жмутся за рельсами и лежат, ждут команды. Какое напряжение нервов, в какой жестокой схватке человеческий разум подавляет взращенное природой чувство самосохранения, какое беспощадное подчинение векового животного инстинкта разуму, какое торжество воли! И мысли. Какими извилистыми, неизмеримыми путями пробегает она, живая и быстротечная, в то мгновение, когда раздается: "В атаку!" О чем успевает подумать человек?..
Утро нас поторапливает. Холодное небо раздвинулось, угрюмые, беспросветные облака ушли куда-то ввысь, и опять ударили вражеские минометы. Звонко брызнули осколки. Я кое-как нацарапал донесение и отправил связного в штаб полка.
Нужно брать депо.
- Из ворот лупит! - крикнул Оноприенко.
- Вижу, что из ворот, - отвечаю Вась Васичу. - Но стреляют еще и сверху…
Мы лежим между рельсами. До здания метров семьдесят, в темных проемах ворот просматриваются подсвеченные полосы. "Просветы в крыше… фонари…" - соображаю.
По фонарям уже бьют автоматчики. Сыплются стекла.
Оноприенко перекинулся через рельс, бросился вправо, к своему взводу. Только бы немцы не разгадали его хитрость…
Мины рвутся со всех сторон, снег брызжет голубыми искрами. Автоматчики и саперы жмутся между рельсами, за столбиками сигнализации, таятся у стрелочных переводов, помалу перебегают вперед. Накапливаются для броска.