Четырнадцатого декабря мы миновали станцию Узловую. На путях горели разбитые вагоны, торчало изломанное железо и покореженные рельсы - следы короткого, но горячего боя.
Нас обгоняла конница: это кавалеристы корпуса Белова. Они хлынули сплошной лавиной. Мы уступали им дорогу.
На другой день войска нашей десятой армии взяли Богородицк.
День и ночь… Мы идем, кажется, без остановки. Но это не так, суровые, жестокие броски сменяются короткими передышками. И опять марш, опять первый эшелон. Еще атака. Передышка. День и ночь, день и ночь…
До конца сорок первого года остаются две недели. Что принесет нам Новый год? Под какой елкой мы встретим его?
А пока что полк с боями вышел на узкую, не видную под снегом речушку со странным названием Упа, преодолел ее и подтягивал тылы. Саперы расположились в небольшой, дотла сожженной деревне, жители которой разбрелись по лесам. Кругом знакомые уже нам занесенные снегом печные трубы, кучи кирпича и черные, обглоданные огнем яблони. По дороге везут на санях в тыл раненых. Из-под бинтов глядят измученные людские глаза.
Повар набивает кухню снегом. Но продуктов у нас - никаких, по бездорожью едва успевают подбрасывать патроны да снаряды. И то не густо.
Кто-то из саперов наткнулся на картофельную яму. Разрыли - пусто.
Васильев протянул мне сухарь:
- Берите… Всем но штуке.
Хорош сухарь. Сроду не едал ничего вкуснее!
Саперы нашли еще одну картофельную яму. И эта полна снега, но настырный Васильев заставляет чистить до дна. Саперы чистят, и на дне открывается что-то крупное, в тряпках. Это замерзшие дети, трое скорченных малышей…
12
Разоренная земля простирается перед нами. Выгоревшие села, порушенные колхозы, вырубленные сады… Кажется, будто земля тлеет, и мы сутками идем по необозримому, припорошенному снегом пожарищу. Со всех сторон несет гарью.
Наступление продолжается, несмотря на бездорожье и стужу. На наших картах появился Плавск.
- Доплывем до Плавска! - шутят бойцы.
Передовые подразделения нарвались на минное поле. Немецкие мины-тарелки разбросаны наспех, бессистемно; присыпанные к тому же свежим снегом, они для нас, новичков, явились труднопреодолимым препятствием.
- Что скисли? - бодрится Чувилин, пытаясь растормошить озябших бойцов.
- Ничо-о…
- Выше голову! И смотреть под ноги… - шутит политрук.
- Так точно, - подхватил сержант Васильев. - Кто ищет, тот всегда найдет.
- Правильно сказал! - С этими словами политрук, тыркая перед собой прутиком, полез на минное поле.
Наверное, я должен был остановить его. Я знал, что Чувилин не сапер и, что называется, живую мину в руках не держал. Но на политрука смотрел не только я. Позади скучилась, следила за ним вся рота, и он все равно не послушался бы…
Задержавшаяся на минном поле рота молча прошла по сгоревшей деревне. Под ногами попадались черные головешки, саперы спотыкались и удивленно оглядывались на обитую снарядами, полуразваленную звонницу. Но еще диковинней казались саперам две уцелевшие на окраине избенки. Где их хозяева? Плетутся ли под конвоем на чужбину, скитаются ли в зимнюю непогодь по лесам? А может, нашли их пули, как многих других?
Глазам открылся неширокий овражек. Заполненная орудиями, кухнями, разнокалиберными санями и людьми, дорога круто спадала на мост. Но по нему нет ходу: жидкий мосток провалился под тяжестью вражеской дальнобойной пушки.
- Горячая еще, - сказал Ступин, неуклюже подпрыгивая и пытаясь достать рукой до ствола. - Задрала морду… Гордая.
- Была гордая!
Ни сдвинуть, ни объехать ее невозможно.
- Саперы! - раздалась знакомая команда.
Все понятно: нужно делать новый переход. Но из чего, где взять хоть десяток бревен или плах?
В просветлевшем небе за много дней впервые послышалось завывание самолета.
- Фашист… - обронил Стушга.
Обоз на дороге зашевелился. Кое-кто пробовал перемахнуть с санями через овраг. Кони дыбились в глубоком снегу, спускались вниз, но подняться по крутому откосу на ту сторону не могли.
- Выноси на руках!
Запутавшаяся в упряжке лошадь упала на косогоре, сани опрокинулись. "Мессершмитт" проскочил над колонной, полоснул горячей струей. Откуда-то вынеслась пара наших истребителей, в небе закружилась адская карусель. Стреляя и маневрируя, самолеты отвалили в сторону.
- Саперы!
Мы с Оноприенко разом взглянули на сиротливо стоящие на самом юру избенки. Их было всего две…
- Жилье… - вырвалось у Оноприенко.
В овраге все еще барахталась упавшая лошадь. Слышны были команды и громкая брань, и отовсюду кричали:
- Саперы!!
И саперы отправились раскатывать дом: на мост нужен лес…
Мы с политруком топаем позади связного. Связной машет рукой: "Во-он халупа!" Издали не разобрать - часовня ли это, весовая ли будка в поле или просто сарай.
Подходим ближе. Теперь уже хорошо виден небольшой дырявый и закопченный, как окорок, сарайчик. Внутри он еще чернее. Ну ясно, это же старая заброшенная кузница! Тут, наверно, дорога проходила, когда-то в этом месте весело дзынкал молоток, летели светляки-искры, пахло сухим угольным дымком.
Дымом здесь и сейчас пахнет, только махорочным. В кузнице накурено и тесно, командиры и политруки сбились в кучу, жужжат, как шмели. Всем хочется побыть под крышей: редкое удовольствие.
Мне тоже хочется. Пробиваюсь в середку, здороваюсь со знакомыми.
- Жив, курилка! - встречает меня оживленный, как всегда, Пашкевич.
Давненько не собирал нас командир полка всех вместе. Бои, бои…
Дмитриева еще нет. Он с комиссаром и начальником штаба на дворе: ворожит над картой. Значит, новая задача. А пока что - шумный, несдержанный говор, вопросы, воспоминания, шутки.
- Жив! - так же громко отвечаю я. Оба мы откровенно рады, что живы-здоровы. А почему бы нам, молодым, и не радоваться? Это только во время боя иногда находит на человека исступление: убьют не убьют - все равно…
В кузнице и хорошо, и плохо. Хорошо - затишье, плохо - как пригрелся, так тело зудит невтерпеж: в баню просится. А какая сейчас баня! И некогда, и негде.
Командир полка ставит задачу: "…разгранлинии… Первый батальон… Второй… Резервы… Задачи артиллерии… Саперам… Готовность…"
Мы поприсели вдоль стен на корточках, наносим приказ на карты. Я черчу, Чувилин успевает кое-что записать.
- Вопросы? - коротко спросил Дмитриев. Его сухощавое, волевое лицо потемнело от усталости. Говорит он сегодня непривычно тихо и перебирает всех нас по очереди глазами. В полутемной кузнице его воспаленные глаза горят, он похож на воскресшую мумию фанатика-святого.
Вопросов у нас нет. Мы уже втянулись в ритм наступления, знаем - фронт катится лавиной, взяты Клин, Истра, Калинин. Нам все ясно, задача получена, нужно вперед. Вперед, в ногу с соседями, в ногу со всем фронтом.
Выдержав паузу, комполка начинает распекать нас за несвоевременные донесения о личном составе. Комиссар подсовывает ему какой-то листок, наверное, сведения - кто из нас разгильдяй, у кого учет людей не налажен. Дмитриев косится на белый листок, не прекращая говорить.
- Портянки считать научились… а солдат?..
Интересно, кому это он подкинул ежика?
- Людская слабость преходяща. Заметил - спас человека… - говорит Дмитриев, плотно сжимая губы после каждой фразы. - Без вести… не должна живая душа сгинуть. Живых считайте!
Сижу и думаю: "Когда же командир побрился?" Сам-то я не успел; да и несподручно на таком морозище бритьем заниматься; я втягиваю голову в плечи, стараясь хоть как-нибудь припрятать заросший подбородок. Правда, у меня бороденка не из густых, вот у Пашкевича - черная! Да и у других заметны… "Хорошо, у которых щетина густая. - думаю. - Могут заводить себе усы, а то даже бороды. И удобно, и тепло…" Явились бы мы к Дмитриеву в таком виде хотя бы недельки две назад! Он бы нам задал!
Командир покосился на Михайлова, неожиданно закончил:
- Вот он… два слова.
- Что ж получается, - поднялся комиссар, - не нашли убитого - без вести пропал! Не подобрали раненого - без вести пропал! В плен, к примеру, тоже без вести… За винтовку или лопату каждый ротный отчитается! А за человека?
- Вот так! - Дмитриев сжал губы. - Ступайте.
Всем нужны саперы. И где только их не носит! Взвод тут, отделение там, другое еще где-то… И с разведчиками посылаешь, и со стрелками, и с артиллеристами, и на НП.
- Пораздергали роту, - жалуюсь я Гуртовому.
- Собирай.
- Не отпускают… - продолжаю, хотя знаю - зряшный разговор.
Полк только-только вышел из боя. Подразделения наскоро, как говорится, зализывают раны.
Всюду - разноголосый говор. Командиры проверяют живых и мертвых, в ротах и батареях пополняют боеприпасы, разыскивают кухни, читают письма. В штабах сочиняют донесения, пишут извещения о смерти, оформляют наградные листы. И все нужно! А передышка так коротка…
Но вот и Оноприенко. Наконец-то! Его взвод оборудовал НП, потом был в первом батальоне.
Не успел его взвод вернуться - новое задание, снова нужно отправлять.
- По маршруту пойдешь, - говорю ему.
У Оноприенко шевельнулся кадык. Он, видимо, хотел возразить, да передумал. Повернувшись к своим, махнул снятой варежкой.
- Не расходиться!
Даю ему маршрут, объясняю, где обнаружен фугас. Оноприенко рисует на своей сотке какую-то сороконожку - обозначает дорожную трубу, в которой найден заряд.
- Пожрать не дадут, - бубнит он себе под нос.