Меланья Никитична села, положив на стол натруженные смуглые руки, стала смотреть, как сын ест. Сколько ночей не спала, все прислушивалась, как ветер громыхает в трубе да воет за Манычем, выходила на улицу, стараясь не разбудить мужа Михаила Ивановича, вглядывалась в беспокойное небо, по которому бежали черные тучи. Все думала: придется ли еще повидаться? Вернется ли Сема живым? Он - любимый. Вырастила четырех сыновей - Емельяна, Дениса, Леньку, Семена; трех дочерей… Сема - любимый. Рос озорником. Подумать только, до чего раз добаловался: свалился в колодец, чуть не захлебнулся. Как сказали ей, Сема тонет, сердце зашлось, казалось бы, жизни не пожалела, отдала бы, чтобы Семочка был жив. А вытащили его, мокрого, - за хворостину взялась. И даже, кажется, отстегала. Чтобы неповадно было баловаться с колодцем…
Семен ел и поглядывал на мать ласковыми, любящими глазами. Ел сосредоточенно, по-солдатски ценя еду, подбирая крошки в ладонь - чтобы ни одна не пропала. Он-то знал: хлеб нелегко достается. "Эх, мама, мама! Хоть ты и хлестала, бывало, хворостиной, но всегда любила меня. Глаза у тебя добрые-добрые, а много уже седины в волосах и морщин немало - жизнь твоя нелегкая…"
Да, нелегко воспитывать ребятишек, не имея земли, скитаясь с хутора на хутор, из станицы в станицу - даже с Дона они всей семьей уходили в поисках счастья. Но и в других местах счастья Буденные не нашли. Воротились обратно. А отец, Михаил Иванович, тот всю жизнь искал правду. Правду против богатеев, купцов, атаманов, да так ее и не нашел, хотя и ходил представителем бедноты чуть не до самого Петербурга.
А вот и жена Семена, Надежда, кутается в платок, глаза блестят: счастливая, что мужа дождалась, могла бы и не дождаться. "Война ведь…" - подумала.
- Нынче вечером, - сказал Семен, - гости к нам будут.
Распахнулась дверь, вбежал замерзший Филипп, доложил:
- Все придут. И Никифоров, и братья Сорокины, и Долгополов, Лобиков и Сердечный, и Николай Кирсанович Баранников, Иванов Иван Васильевич, и Алексей Пантелеевич Безуглов… - Филипп скинул шинель, потер захолодевшие руки, просящим взглядом уставился на Семена: - Ну, как же тебя, Семен Михайлович, твои "Георгии" от расстрела спасли?
- От расстрела? - Надя схватилась за грудь - сердце сразу зашлось. - Семен, да как же это?
Мать тихо охнула. Отец слез с печки, брат Емельян, с чем-то хлопотавший в сенях, зашел, приготовился слушать. Теперь не отвертишься. Надо рассказать.
- Ну что ж… Спервоначала расскажу, как я их заслужил, "Георгии", а после, как чуть было не потерял вместе с ними и голову…
Вот что рассказал Семен в тот день своим близким.
В ноябре 1914 года 18-й Северский драгунский полк, в котором Семен был взводным старшим унтер-офицером пятого эскадрона, действовал западнее Варшавы.
Командир эскадрона ротмистр Крым-Шамхалов (Соколов), из кабардинских князей, приказал Семену выехать на разведку к местечку Бжезины, командуя взводом. А куда же девался командир взвода поручик Улагай? Крым-Шамхалов лишь улыбнулся в ответ на безмолвный вопрос Семена. Семен понял: Улагай, как всегда перед боем, заболел "медвежьей болезнью".
И Семен вместо поручика повел взвод на разведку. Встретил германский обоз, распалился и вышел в решительную атаку. Немцы, что охраняли обоз, растерялись и побросали винтовки. Двух офицеров зарубили драгуны на месте, других двух забрали, а всего привели двести пленных.
За бой под Бжезинами весь взвод наградили медалями, а Семена - Георгиевским крестом 4-й степени. Наградили солдатским крестом и кабардинского князя, хотя все драгуны считали, что уж князь в этом деле совсем ни при чем. Вскоре в дивизию полевая почта доставила журнал "Огонек". Там был напечатан рассказ о лихой атаке. Драгуны читали и удивлялись: все их трофеи преувеличили в десять раз.
- Вот врут? Вот врут так врут! Знатно! - смеялись, разглядывая журнал.
- Зачем в "Огоньке" написали такое? - Семен показал журнал Улагаю.
- Для ободрения духа, - назидательно ответил ему Улагай.
Вскоре полк перебросили на Кавказ (царская Россия тогда воевала и с турками). Перед боями дивизия отдыхала. По-своему отдыхали и офицеры: пили вино, играли безудержно в карты, проигрывали солдатское пропитание и конский фураж. И люди и лошади голодали. Тем не менее каждое утро солдат поднимал сигнал трубы. Вахмистр Хестанов выводил их на строевые занятия. Подхалим перед офицерами, взяточник по призванию, кулак по происхождению, грубое животное с подчиненными - таков был Хестанов.
Солдаты его ненавидели. Жаловались Семену: вымогает последнее. Уже несколько дней кухни не топятся - ни обеда, ни ужина нет. Кони, бедняги, на ногах едва держатся. Как они в бой пойдут?
Что мог сделать Семен? Он много раз говорил с вахмистром. Получал в ответ: "Не твое, унтер, дело". Вахмистр ненавидел Семена, завидовал, особенно после того, как Семен объездил коня по кличке Испанец. Был в эскадроне такой норовистый конь, сладу с ним не было. Одному драгуну ухо откусил, другого лягнул - отнесли в лазарет на носилках, третьему палец оттяпал. Уж на что эскадронный командир Крым-Шамхалов считался знатоком объезжать лошадей, Испанца объездить не смог. А Семен (недаром он на действительной службе окончил в Петербурге школу наездников) Испанца объездил и укротил. Теперь начальство благоволило к Семену, и Хестанов боялся, что Семен займет его место. А Семен презирал рыжего вахмистра за то, что тот давал волю рукам, за то, что наживался на солдатских харчах и на бессловесных тварях - лошадях. У коня, бедняги, живот подведет, а ведь он пожаловаться не может…
И когда зароптали драгуны, что и сегодня не топятся кухни, Семен сказал:
- Вот вахмистр идет. Я ему много раз говорил. А теперь спросите вы сами, только не по одному, все разом…
- Когда нас будут кормить? - закричали солдаты.
Вахмистр побелел, попятился, огляделся - нет ли кого за спиной. На фронте такое бывало: пальнут в спину, и вся недолга. Его подленькая душа ушла в пятки. Но вахмистр тут же нашелся.
- Молчать! - заорал он истошно.
Он знал: нападать на всех - ничего не получится. Надо напасть на одного, отделить от остальных, на одном отыграться. На ком же? Да на унтере, который стремится занять его место. И раньше чем драгуны опомнились, Хестанов подскочил к Семену, замахал кулаками, заорал ему прямо в лицо.
- Это ты научил солдат бунтовать! Ты давно на подозрении, мерзавец!..
Сейчас, когда Семен рассказывал про былое притихшим слушателям, он снова переживал пережитое, видел зверское лицо вахмистра.
- Он ткнул меня кулаком… вот сюда, - показал Семен на скулу. - Я света невзвидел… Развернулся и со всей силы двинул Хестанова. Тот упал и не поднимался… минуту, другую… Я подумал: а вдруг я его убил?..
- Надо бы убить, гада, - сказал Емельян. - У нас одного такого насмерть застукали.
- Ну, а что же дальше? Дальше что было, сынок? - всхлипнув, спросила Меланья Никитична.
- Дальше? А вот что, мама…
Семен продолжал рассказ.
Хестанов очнулся, вскочил. Солдаты было кинулись к нему, Семен закричал: "Только не троньте! Зачем всем страдать из-за этого гада?" Хестанов убежал.