Иша-ак
На ковре все те же отпечатки грязных подошв. Зеленый абажур весь облеплен мелкими пылинками. Комната давно не проветривалась, воздух прокисший, на спинках стульев раскиданы вывернутые пальто. Отец сидит на диване, обхватив голову руками. Мать замерла в кресле, уставилась перед собой немигающим взором. На подоконнике подремывает кошка, Мартинукас гладит ее по полосатой спине. Интересно, торчит ли Настя сейчас у окошка, размышляет он, и висят ли по-прежнему на фонарях офицеры, и чем заняты ребята, и почему родители такие мрачные? А тот толстяк, неужели - мертвый? Сосисок больше нет, пирожков тоже. Говорят, мертвецы являются за своими вещами. Страшно будет засыпать сегодня ночью. Погон все еще находится в кармане пиджачка. Мартинукас спрятал его туда после того, как отец сказал: "Пошли". А если офицер придет ночью и будет похож на стеклянного человека… С величайшей осторожностью Мартинукас приотворяет окно - родители сидят к нему спиной и ничего не видят - и быстро вышвыривает злосчастный погон во двор. Когда Мартинукас закрывает окно, раздается скрип.
- Иша-ак, - произносит мать.
Отец молчит. Мартинукас вздрагивает. Кошка сладко дремлет с прижмуренными глазами.
- Иша-ак, - повторяет мать.
Отец поднимает голову.
- Чего тебе?
- Иша-ак, - слово какое-то тягучее, и при этом оно шипит. Взгляд у матери по-прежнему немигающий, она уставилась в одну точку и смотрит. - Он скачет. Конская грива - белые молнии. Степи, степи. Иша-ак - так зовут коня. Ты сегодня смешной, Антанас.
- Что?! - Отец вскакивает с дивана, останавливается перед ней, но мать как сидела, так и сидит, не шелохнется, глядя мимо отца в стену.
- Ты так смешно тыкался этому человеку в живот.
- Смешно? Да они же стреляли. Сама вон ползала по мостовой.
- Да, я ползала. Да, Нукаса тащила. Чтобы мальчик наш остался жив. А ты прятался от страха.
Отец носится по комнате прыжками.
- Господи! Ты в своем уме? Да я ж полз впереди, чтобы вы знали, куда ползти.
Он прекращает бегать и с довольным видом распрямляется.
- По весне река разливается. Кони забредают по колено и стоят. Солнце весной зеленоватое. Иша-ак - лучший конь в отцовском табуне. Мой брат на нем ездил.
Отец медленно подходит к матери, склоняется, дотрагивается до ее руки, мать вырывает руку, на лице ее гримаса гадливости.
- Что с тобой?
- Не трогай. Ты трус, а я люблю тебя.
Она смотрит на отца, словно перед нею непонятная картина.
- Ты был красив десять лет назад. А как красиво ты говорил десять лет назад. Теперь ты дрожишь. Вон, погляди, даже зоб ходуном ходит.
Мать поднимается, идет к фикусу, прижимается щекой к мерцающему глянцу листа и снова продолжает говорить все тем же спокойным голосом, отчего Мартинукаса охватывает страх: такой он видит мать впервые.
- На курганах растут акации. В роднике течет вода, акация роняет белые цветы в воду. Я хочу домой, отпустите меня домой! Домой…
Она плачет, она целует лист фикуса, а потом молитвенно опускается на колени. Мартинукас бросается к матери.
- Мама, мама… не надо, мамочка, не надо!
- Иша-ак, Иша-ак, Иша-ак… - повторяет мать и отталкивает от себя Мартинукаса.
- Вера, дорогая Вера. На тебя так подействовала перестрелка. Успокойся, Вера. Хорошо, если хочешь, поедем в степи. В Ростове все равно оставаться опасно. Давай поедем в село Покровское. Там живет учитель Медведенко. Помнишь его, Вера? Мед-ве-ден-ко. Он хороший человек, он приютит нас. Тебе принести воды, Вера?
Между тем мать с какой-то безмятежностью поднимается с колен, будто и не произносила никаких странных слов, даже отряхивает подол и очень весело начинает хохотать. Звонкий смех наполняет комнату, кошка недовольно вздрагивает и сворачивается в клубок.
- Мама, мамочка, мама! - кричит Мартинукас. Он чувствует, что происходит нечто ужасное, чего он не понимает. - Не надо, не надо! - кричит он, и ему хочется, чтобы все было, как прежде. Впервые он ощутил - мать чужая, ее не вернуть. - Мама… Мама…
Где-то далеко заговорили церковные колокола. Сначала маленькие, потом большие. Маленькие колокола торопятся догнать друг друга, и большие отзываются гаснущим звоном.
Вечереет. На другой стороне улицы по железным крышам катится красный шар. Сосед Серегин взбирается по ступенькам на третий этаж, на лестничной площадке он приостанавливается и громко рыгает… Во дворе Настя стирает господское белье.
…И ему другая дева приглянулась,
Ой, да жизнь разбила ненароком мне…
В ворота протискивается успевший налакаться дворник Степан и, качаясь, направляется к рахитичной груше. Тянет к ней руки и певуче приговаривает:
- Родная моя… Любимая моя…
Мурлыка
Густые акации сплелись одна с другой, ветки персика сплошь усыпаны зреющими плодами, трава высокая, местами достает Мартинукасу до подбородка. Там, за персиковыми деревьями, растут старые вишни. За ними никто не ухаживает, они сцепились между собой сухими ветками - не разнять, не развести - вот и умирают маленькие вишенки, едва успев зазеленеть. Какие-то незнакомые Мартинукасу травы обвились вокруг стволов, а стволы - что сухой хворост, и старушки-вишни смахивают на раскрашенных покойниц. За садом - церковь с накренившейся дверью, за церковью - побеленные глиняные мазанки, которые белеют издалека среди плодовых деревьев; еще дальше - привольно раскинулся на несколько верст сад, принадлежащий всей деревне. Рядом жмется полоска земли, отведенная под огороды, ну а ниже протекает медлительный Миус в тени склоненных ракит. За Миусом - степи. Степной простор тянется до самого горизонта, кое-где на горизонте проступают волнистые курганы. Степь хорошо видна со второго этажа, из маминой комнаты.
Село Покровское. Восемнадцать тысяч жителей и еще двухэтажный бывший господский дом, где теперь размещается начальная школа; в этом доме живет Мартинукас с родителями.
А возле каменной ограды уже насыпана новая могилка. Мартинукас собственноручно воткнул в могилу белый крест. На кресте выведено химическим карандашом:
"в. п.
Здесь покоится вечным сном
Хорошая кошка Мурлыка
Похоронил ее Нукас Вилейкис
Аминь".
Кошка Мурлыка как раз в день рождения Мартинукаса родила в его постели двух мокрых и слепых котят, а сама сдохла. Мартинукасу грустно, ему жаль кошку, которую они привезли из Ростова. Он даже становился на колени и молился.
"…Господи, спаси душу доброй Мурлыки. Отпусти ей все грехи. Пускай попадет она в небесное царство. Котят отец утопил в кадке. Я в этом не виноват. Я так его просил, а он все равно бросил их в кадку…"
Мартинукас трижды бьет себя кулаком в грудь.
"…И посади ее, одесную, среди самых хороших кошек. Пускай поют псалмы и лакают молоко из мисочки. Это я понарошку, Господи, просто я так играю…"
Мартинукас продолжает с легкой усмешкой:
"…И воскреси ее котят из мертвых. И верни им зрение, которого у них не было. Пускай играют себе с Мурлыкой. Будьте же милосердны к Мурлыке и ее котятам, Отец Бог, Отец Сын и Отец Дух Святой. Аминь…"
Он поднимается с колен, целует крест, осеняет себя знамением и хочет повторить все сначала.
- Ну-у-укас! - зовет мать.
Мартинукас с явным неудовольствием разворачивается и шагает к дому. Мать сидит возле отворенного окна и шьет. Длинные ее пальцы проворно продевают сквозь материю иголку с ниткой, желтоватый ситец тихонько шелестит. Уже три месяца как они здесь, и мать опять спокойна. Она больше не произносит странных слов, она такая милая, глаза у нее добрые, она терпелива даже тогда, когда Мартинукас не может ей ответить урок по географии.
- Где ты был, Нукас? - материнская рука проводит по волосам сына.
- В саду, мама. Я похоронил Мурлыку, сделал крест и помолился за ее душу.
- Крест кошке? - мать улыбается, у нее белые зубы, и она прижмуривает свои раскосые глаза.
- Ты же говорила - Бог живет на небесах. После смерти ведь все добрые души попадают на небо, правда, мама? Я помолился за Мурлыку. У нее была добрая душа. Она не царапалась и не кусалась.
Мать уже откровенно смеется. Зубы у нее крупные, ровные, чистые. Мартинукасу даже хочется потрогать их пальцем.
- У кошек нет души.
- Почему?
- Потому что они… глупые.
- Значит, у глупых людей тоже нет души?
Теперь мать хохочет громко-громко. И вместе с нею заливается Мартинукас. Ему весело, он понимает, что сказал необычайно остроумную вещь. Поэтому в запале продолжает приставать к матери:
- Мама, но ведь у тебя… есть душа?
- А почему ты спрашиваешь?
- Отец иногда называет тебя глупой.
Нет, мать больше не смеется. Сомкнув рот, она отворачивается от сына, глядит в окно мимо него. Мартинукасу неловко.
- Мама, не сердись. Я не хотел…
Улыбка снова появляется на ее губах. Глаза черные, немигающие и очень печальные.
- Только у людей и есть душа, Нукас. Когда они умирают…
- Знаю, знаю. Попадают на небо, в чистилище, в ад.
- Да. Душа покидает тело и… Вон видишь, из трубы поднимается в небо белый дым?
- Вижу, мама.
- Совсем как этот дым, души медленно поднимаются ввысь. Выше, выше. В голубое небо. Там их встречает добрый Боженька, обнимает и ведет в вечные сады. Где всегда лето, долгое-долгое лето.
Голос матери становится все тише, она говорит почти шепотом.