- У меня уже не губы, а болячки. Хоть бы не кусался…
- Больше не буду, - сказал я.
- Да-а, не будешь ты…
Разве мог я после этого сдержать свое слово?
Когда я вернулся в окоп за очередной порцией валенок, взвод мой гудел, как улей:
- Товарищ лейтенант! Давайте отнесем разом - и шабаш! Что же вы будете мотаться один до обеда?!
Знали бы они, что я согласен "мотаться" так не только до обеда, а хоть до конца своей жизни! Конечно, я не позволил бойцам помочь мне, сославшись на приказ Калача…
Подходя к амбару, я еще издали услыхал музыку Маринкиного голоса. Она пела "Брось сердиться, Маша".
То, чего я больше всего боялся и не хотел - возможного марша вперед, в этот день не случилось: мы остались на месте. Я чуть дожил до темноты: в двадцать ноль-ноль мы договорились с Маринкой встретиться у амбара. Перед моим уходом у нас состоялся с Васюковым мужской разговор.
- Почапал, да? - мрачно спросил он. - А что сказать, ежели начальство явится?
- Скажи, что я забыл свою расписку на валенки. Скоро вернусь.
- Порядок! - сказал Васюков. - Гляди, распишись там как положено. В случае нужды - свистни. Поддержу…
Я поманил его подальше от окопа.
- Если ты хоть один раз еще скажешь это, набью морду. Понял? - решенно пообещал я.
- Так я же думал… Я же ничего такого не сказал, - растерянно забормотал он. - Мне-то что?
* * *
На следующий день утром через ручей переправилась какая-то кавалерийская часть. Маленькие, заморенные кони были одной масти - буланой - и до того злы, что кидались друг на друга. Они грудились в улице села, привязанные к плетням и изгородям, а кавалеристы шли и шли с котелками к нашим кухням. Изголодались, видать, ребята.
День был низенький, туманный и тихий, как в апреле, и все же в обед черти откуда-то принесли к нам девятку "юнкерсов". Бомбили они не окопы, а село и сбросили ровно девять бомб. Я сам считал удары. От них подпрыгивал весь наш "пупок", - до такой степени взрывы были мощны и подземно-глухи.
- Железобетонные, - сказал Васюков. - Из цемента. По тонне каждая. Я точно знаю!
- Ну и что? - спросил я.
- А ничего. Воронка с хату. Озеро потом нарождается…
Над селом клубился серый прах; истошно, не по-лошадиному визжали и ржали кони, кричали и стреляли куда-то кавалеристы, хотя "юнкерсы" уже скрылись.
Я схватил Васюкова за локоть. Он отвел глаза и отчужденно сказал:
- Ну, тут… сам понимаешь. Они могут сейчас завернуть и к нам. Так что решай, где ты должен находиться…
- Пять минут! - сказал я. - Только взгляну, узнаю… Ну?!
Он молчал, и я отвернулся к ручью и стал закуривать.
Удивительно, какая осмысленная, почти человечья мука может слышаться в лошадином ржании!
- Вообще-то можно и сбегать, - сказал позади меня Васюков. - Ну, сколько тут? Двести метров!
Я сунул ему незажженную цигарку и бросился в село.
На улице валялись снопы соломы, колья и слеги заборов - это сразу, а глубже, уже недалеко от Маринкиной хаты, я увидел огромную круглую воронку, обложенную метровыми пластами смерзшейся земли. Рядом с нею, у раскиданного плетня, высокий смуглолицый кавалерист, одетый в бурку и похожий на Григория Мелехова, остервенело пинал сапогами в разорванный сизый пах коня, пробуя освободить седло. Конь перебирал, будто плыл, задранными вверх ногами, тихонько ржал, изгибал длинную мокрую шею, заглядывая на свой живот, и глаза у коня были величиной в кулак, чернильно-синие, молящие.
Через минуту я увидел - нет, не Маринкину еще - разрушенную хату. Наверно, тут было прямое попадание, потому что даже печка не сохранилась. Да там вообще ничего не уцелело. Просто это была исковерканная куча бревен и соломы, осевшая в провал.
В тесовой крыше Маринкиной хаты, прямо над сенцами, темнела большая круглая дыра. Во дворе и на крыльце валялась пегая щепа дранки. Я решил, что крышу прободал осколок. Цементный. Но дыра была чересчур велика, и у меня похолодело во рту: "Бомба замедленного действия!" Я мысленно увидел ее почему-то никелированно-блестящей, тикающей и побежал со двора пригнувшись, как бегал в детстве с чужих огородов. Я то и дело оглядывался и видел белую дверь и веревочку, а пониже ее, там, где вчера было "Маринка дура", - бурое продолговатое пятно. "Стерла, чтобы я опять когда-нибудь не прочитал", - понял я и повернул назад.
Дверь я открыл с ходу, плечом, и в полутьме сеней, под белым столбом света, проникавшего в дыру крыши, увидел лошадь. Она лежала комком, подвернув под себя ноги и голову, и на ее мертвой спине выпячивалось и блестело медной оковкой новенькое комсоставское седло.
В хате никого не было, но на столе, в крошеве стекла, лежали хлеб, три ложки и стоял чугунок. От него шел пар, окна на улицу были разбиты. Я заглянул в чулан и позвал:
- Есть кто-нибудь?
- Есть! - слабо донесся откуда-то Колькин голос.
- Где ты? - спросил я.
- А тут… В погребе!
Прямо у моих ног приоткрылся люк, и Колька вылез первым, за ним мать, а потом Маринка. Она была непокрытой, и я впервые увидел ее волосы - черные до синевы, в двух косах. Она смотрела на меня так, будто хотела предупредить о чем-то, боялась, видно, что я брякну ей что-нибудь лишнее, тут, при матери, и я сказал:
- Лошадь там в сенцах. Убитая. Пришел посмотреть…
- Господи! - запричитала мать. - Да как же она там очутилась? Ваша, что ли?
- Нет, она чужая, - сказал я. - Вечером мы ее вытащим.
В сенцах, увидав пробитую крышу и лошадь, мать сказала, что это не к добру, и заголосила. Что я мог тогда сделать для них? Мне даже подарить им было нечего…
Васюков сказал, что я отсутствовал ровно восемнадцать минут. Я сообщил ему о лошади.
- С седлом? - спросил он.
- С седлом.
- Хорошее?
- Новое. Комсоставское.
- Порядок! - сказал он. - Пригодится.
- Для кого?
- Ну, мало ли! Может, довоюемся до майоров, а тут такой случай… Они же уходят, видишь?
Конники покидали село, уходя в тыл. Некоторые шли пешком, неся уздечки и седла.
Вскоре во взвод явился связной Мишенина.
- Младший лейтенант Воронов! К капитану! - прокричал он, глядя куда-то мимо меня. Все эти связные старших были на один манер: для них мы, командиры взводов, не начальство, которое нужно приветствовать. Сволочи!
Мишенину оборудовали землянку между селом и первым взводом. Землянка получилась роскошная, с печкой и в четыре наката сухих бревен. Значит, мы не уйдем отсюда!
Капитан вызвал всех командиров взводов роты. Совещание было коротким и для меня как праздник - нам предстояло делать проволочные заграждения по эту сторону ручья. Колья - в селе. Проволока - в четвертом взводе. Интересно, откуда она там взялась?
Я побежал в свой взвод и еще издали не прокричал, а пропел, потому что у меня все команды теперь пелись:
- Старший сержант Васюков! Ко мне!
Он, конечно, понял, что я не с плохим вернулся, и точь-в-точь, как я вчера перед Калачом, врезал передо мной каблуками и доложил:
- Помощник командира второго взвода третьей роты четыреста восемнадцатого стрелкового батальона старший сержант Васюков по вашему приказанию явился!
- Пьяница ты! - шепотом сказал я ему. - Самовольщик! В штрафной захотел?
- Никак нет, товарищ лейтенант! - тоже шепотом ответил он, и мы разом почему-то оглянулись на окоп. Тридцать обветренных, знакомых и дорогих мне лиц, тридцать пар всевидящих и понимающих глаз смотрели в нашу сторону. Что-то горячее, благодарное и преданное к этим людям пронизало тогда мое сердце, и я быстро отвернулся, потому что мог заплакать, а Васюков спросил: - Ты чего?
- Ничего, - сказал я. - Просто ты пьяница. Самовольщик…
Пока принесли колючку - смерклось, и мы с Васюковым отправились в село "на разведку кольев". Маринка ожидала меня во дворе. Она смущенно поздоровалась с Васюковым, а мне сказала:
- Я думала, уже не придешь…
- У нас так не бывает, - с важностью заявил Васюков. - Что сказано, то сделано. Ну-ка, показывайте, где лошак!
- Лошадь? - спросила Маринка. - Она вон там, за сараем лежит.
- Это почему там? - удивился Васюков. - А седло где?
- Казаки взяли. Которые выволакивали…
Васюков остервенело плюнул, хотел что-то сказать мне, но раздумал.
- Давай хлопочи насчет кольев, - сказал я ему. - Назначь два отделения. А я через час буду. Ладно?
Он посмотрел на свои большие кировские часы и пошел со двора. Маринка взяла меня за указательный палец и повела за угол сарая. Там, на снегу, обрывая темный извилистый след, страшной неподвижной кучкой лежала лошадь. Я стал к ней спиной, обнял Маринку и забыл, что я на земле и на войне. Она подалась ко мне и зажмурилась, а минут через пять сказала:
- Мама спрашивала, зачем ты приходил.
- А ты что сказала?
- Колька сказал…
- Что?
- Ну, что ты ко мне…
- А она что?
- Так… Ничего.
- А все же?
- Ну… чтобы это было в первый и последний раз.
Я поцеловал ее, и она, сронив мне на плечо голову, западающим шепотом сказала:
- Ох, Сережа! Пропала, видно, я…
- Почему? - с непонятной обидой к кому-то спросил я.
- Люблю я тебя… Так люблю, что… пропала я!
- Дурочка ты! - сказал я, и почему-то никакое другое слово не было мне нужнее, роднее и ближе, чем это. - Дурочка! Тебя-то уж я не потеряю!
- А я тебя?
- Куда я денусь?
- Не де-енешься! - пропела Маринка. - Я же хоро-ошая, красивая. Ты думаешь, я это не знаю?
- Дурочка ты…