Тимур Максютов - Офицерская баллада стр 18.

Глава пятая
Чингизид

От Морозова Марат ушел часов в шесть вечера. В холодной пустой квартире было неуютно; опять заледенело, заболело внутри. И очень захотелось увидеть Ольгу Андреевну, услышать ее голос и запах.

Не было сил сдерживаться, запрещать себе. Марат походил по гулкой коммуналке с голыми стенами, постоял у запыленного окна без занавесок. И решился.

Три строфы родились сразу. Слова сами приходили из тишины, почти не требуя правки. Тагиров перечитал, остался довольным. Переписал начисто, листок сложил пополам и вложил в книжку. Ольга Цветаеву любит, открывает часто – значит, найдет.

Быстро оделся, выскочил на улицу. Ветер вернулся в степь, задувал неистово – будто отрабатывал за пропущенные дни. Крутил серую пелену из крошек слежавшегося снега, отрывал от крыш листы шифера и сбрасывал вниз, на пустые дорожки городка.

Марат перебежками добрался до угла гостиницы – оттуда оставался один рывок до Дома офицеров, последнее выглаженное ветром пространство. Позорно опустил уши у шапки и завязал тесемки под подбородком, как боец-первогодок. Подождал, смущенно осознавая: совсем не ураган причина задержки. А какое-то дурацкое волнение, стыд. Разозлился на себя, выскочил, нагнулся навстречу бешеному потоку – будто лег на него; полы шинели развевались, как мохнатые крылья. В тамбуре снял шапку, перевязал, надел, как положено – сплюснутым с боков домиком, чуть сдвинув на брови. Вошел в холл.

У входа сидел вечный дежурный, положив ноги на тумбочку. На этот раз в руках у него был учебник по шахматам. Сержант вскочил. Отдал честь: – Здравия желаю, товарищ лейтенант!

– И тебе не хворать, сержант. Ольга Андреевна у себя?

– Так она же… – боец растерянно развел руками. – Она же в Чите, на курсах, на три недели уехала.

– Не знал, – Тагиров всеми силами старался скрыть разочарование. – Вот, книжку принес вернуть.

И зачем-то показал дежурному сборник.

– Так пойдемте, товарищ лейтенант, в ее кабинет. Там и записка вам оставлена. – Сержант снял с доски ключи, зашагал по коридору.

Записка! Значит, помнит о нем! Может быть, даже скучает.

Дежурный открыл дверь, пропустил Марата вперед.

– Вон, в шкаф книгу поставьте. А письмо на столе.

Лейтенант забрал длинный, совсем не похожий на обычные армейские конверт; засунул за отворот шинели. Кивнул сержанту:

– Спасибо, позже прочту.

Ветер понимал, что Марату не терпится быстро попасть домой. По-товарищески помогал, толкал в спину – домчал мгновенно.

В прихожей Марат, торопясь, разорвал конверт неловкими пальцами.

Еле уловимый запах ее духов. Или показалось?

Мой лейтенант!

Очень жаль, что не удалось попрощаться и я столь неожиданно уехала. Время будет тянуться долго без наших милых разговоров; но и разлука закончится. Это основное свойство событий жизни – они всегда заканчиваются. Различие лишь в том, что мы говорим после: "Слава Богу!" или "Увы…".

Скоро, совсем скоро я вернусь. А там и Новый год! Чудесный праздник, я люблю его так же, как любила в детстве. Только очень не хватает елочки. Но где же ее, родимую, найдешь в этой дикой пустыне…

Как всегда, я Вас совсем заболтала, отвлекла от ратных подвигов.

Скоро увидимся.

Целую. Ха-ха, в щечку.

Ольга.

Счастливый Марат, дурацки улыбаясь, сел на скрипнувшую койку.

* * *

Монгольская одиночка – словно из средневековья: криво обмазанные грязные стены, совершенно непрозрачное окно в ладонь под потолком. Ржавая бадья – "параша", постель – куча сопревшей соломы прямо на полу. И жуткий, невозможный холод.

В обед принесли миску чего-то ужасного: даже не капуста с гнилью, а гниль с капустой. Хлеба не полагалось. Вязьмин понюхал, вылил в парашу. Глотнул вонючей воды из захватанной кружки – едва не вернул ее туда же.

Сгреб солому в кучу, лег. Запахнул шинель, сунул руки под мышки – от стужи помогло мало. Саднило разбитое лицо. Провалился в забытье, как в болотную ледяную жижу. Когда загремели ключи в замке, выдернулся с трудом из полусна. На мгновенье потеплело: вдруг Марат? Или монгольский капитан – тоже неплохо.

Начал подниматься с лежанки навстречу тени, закрывшей проход в камеру. Едва уловил какое-то немыслимо быстрое движение – в голове взорвалась ослепительная вспышка. Погасла.

Пришла тьма. Навсегда.

* * *

Утром Тагиров за пять минут до назначенного времени был на КПП. Подъехал старенький "газик" с монгольскими номерами, мигнул фарами. Марат подошел, распахнул дверь, вежливо сказал:

– Сайн байнуу, кампан Доржи!

Капитан поморщился:

– Не надрывайтесь, лейтенант. Садитесь – поедем в тюрьму, ваш прапорщик жаждет встречи. Насколько мне известно, есть у майора Пименова к нему отчаянный интерес.

Когда поехали, Тагиров полюбопытствовал:

– Вы очень чисто по-русски говорите. Где научились?

Капитан, крутя выщербленную баранку, хмыкнул:

– Так естественно, что младший брат знает язык старшего. Вам-то и в голову не придет монгольским языком интересоваться, не так ли? "Сайн байнуу" – потолок советского офицера. Ну, еще "Зогс! Буц ад!". Исчерпывающе для общения с чурками.

Марат растерялся от такой агрессии, замолчал. Доржи с его сдержанностью, необычным для монгола тонким лицом внушал симпатию – а вот поди ж ты!

Минут за сорок доехали до ворот монгольской тюрьмы, посигналили. Часовой не стал открывать – сначала подошел, заглянул в салон. Что-то гортанно спросил, потом горячо заговорил, размахивая руками. Доржи ответил; разговор больше походил на перепалку. Тагиров несколько раз уловил знакомое слово "орос".

Часовой убежал, потом вернулся с начальником тюрьмы. Капитан вышел из машины, долго переругивался. Наконец, вернулся, выматерился на чистом русском.

Лейтенант осторожно поинтересовался:

– Что-то случилось?

– Прапорщик ваш убит. Зона закрыта, никого не пускают, разбираются. Конвойного, который за штрафную камеру отвечал, оглушили, ключи вытащили. Прошли в камеру, убили Вязьмина. Предварительно – перелом основания черепа. Похоже, голыми руками.

Капитан повернулся, посмотрел внимательно:

– Слушай, лейтенант, а это не ваших ребят заслуга? Пришили прапорщика – концы в воду. И на нас свалите: в монгольской же зоне все произошло. Скандал гарантирован. А каким образом – так это понятно. У вас в Сайн-Шандинском спецназе такие бугаи служат! Один этот, Деряба, чего стоит! Вполне может щелбаном шею сломать. Охрана здесь считай никакая. Вашим профессионалам – раз плюнуть.

Тагиров озадаченно промолчал. Доржи махнул рукой:

– Хотя с тебя взятки гладки. Откуда лейтенанту о таких делах знать? Поехали – довезу до гарнизона.

Развернулся в два приема, добавил оборотов. "Газик" надрывно заревел стареньким движком, заскрипел железяками.

– Товарищ капитан, неужели вы всерьез думаете, что такая штука может случиться? Что наши начальники приказали напасть на… на союзников? – осторожно поинтересовался Марат.

– Кто его знает. Вы нас ни во что не ставите – это неоспоримый факт. И отношения между нами не равноправные. Да и вообще! Вот ты интересуешься, откуда я хорошо русский знаю. А я в Москве учился, в университете, на историческом. Кандидатскую написал. За нее и отгреб по полной. Якобы коснулся обидной для СССР темы. До защиты не допустили – вместо степени и кафедры в Улан-Баторе в этом заштатном Сумбэре спекулянтов с алкашами отлавливаю. А я ученый! Историк, а не мент, понятно?

"Газик" побежал веселее – начался спуск с горы к монгольскому Сумбэру. Доржи продолжал:

– Знаешь, как ваши мою Монголию называют? "Страна консервных банок"! Потому что всю степь испоганили своим мусором, валите все подряд, не глядя! А монгол, просто чтобы ямку выкопать, сначала молится и жертву приносит, потому что нельзя мать-землю обижать, сон ее тревожить. Свою страну загадили – ладно, но в гостях-то умейте вести себя прилично!

– Да, наши помойки – это позор, конечно. Но ведь Союз у вас дороги строит, заводы, дома. Согласись: без нашей помощи ничего бы этого не было.

Скрипнули тормоза.

– Приехали, вылезай.

Марат поглядел – машина стояла у двухэтажки на сумбэрской улице.

– А что здесь? Мне же в гарнизон надо. – И понял: монгол обиделся – высаживает. Теперь придется пешком топать десяток километров.

– Живу я здесь, вот что. Пошли пообедаем, заодно расскажу тебе всю правду про вашу помощь.