Тимур Максютов - Офицерская баллада стр 17.

* * *

Прапорщик Вязьмин за бессонную ночь в "обезьяннике" сник, будто даже постарел. Монгольский сержант, сочно зевая, посадил его в "воронок", захлопнул гулкую на морозе дверь. Сел в кабину, гортанно скомандовал водителю, тронулись.

Петя впал в прострацию, не чувствовал уже ни жуткого холода, ни голода, хотя ел в последний раз двое суток назад. Ехали не торопясь – водитель берёг дохлые рессоры. Утреннее солнце прорвалось сквозь зарешеченное пыльное окошко, начало прыгать по серым стенам в такт качающемуся на ухабах "воронку". Когда повернули на север – скользнуло Вязьмину по лицу. Поцеловало в лоб.

Наконец, добрались. Часовой в тулупе не спеша распахнул скрипящие створки. У одноэтажного барака управления стоял новенький "уазик" – приехал из аймака товарищ Басан, договариваться о рабочей силе для разгрузки сена. В машине, уронив бритую голову на руль, спал его шофер.

Сержант взял бумаги и пошел в барак. Опять заскрипели ворота. Вязьмин наклонился к окошку: часовой впустил два десятка зеков в разноцветных телогрейках. Те шли мимо машины, оживленно переговаривались, скаля ослепительные зубы, показывая пальцами на белое лицо прапорщика. Пётр отшатнулся, скрючился на ледяной лавке.

Наконец, вернулся сержант, с ним – местный начальник. Распахнули дверь. Сержант сказал, как булькнул – совершенно непонятно. Начальник перевел:

– Русский, выход, выход!

Вязьмин поковылял, не чувствуя замерзших ног. Выбрался из "воронка", глянул на низкие полуразвалившиеся бараки, на равнодушные чужие лица – и вдруг схватил сержанта за рукав, горячо заговорил:

– Доложи капитану, как его… Доржи! Пусть приедет, допрашивает. Только сначала пусть Тагирова привезут, Марата. Нашего дознавателя. На пять минут, переговорить. И потом все скажу!

Сержант что-то прокричал, отодрал прапорщика от рукава, ударил в лицо – не сильно, но Петру хватило: бесчувственные ноги подломились, упал. Вязьмин схватил из последних сил сержанта за ногу, прижался щекой к холодному сапогу, захрипел:

– Все расскажу капитану, не надо консула. Тагирова привезите! Я не виноват, меня заставили! Я скажу, кто!

Монгол, ругаясь, выдрал ногу из скрюченных пальцев. Ударил каблуком по рукам, по спине, наступил на лицо…

Прибежали конвойные, подхватили потерявшего сознание прапорщика под руки, поволокли в штрафной изолятор – мимо стоящего на крыльце управления тюрьмы товарища Басана. Тот покачал головой, подозвал начальника зоны, что-то начал объяснять. Начальник стоял навытяжку, кивал.

Сержант, клокоча проклятия, осматривал испачканный кровью и соплями сапог.

* * *

Заглохший "зилок" на рассвете обнаружила машина технической помощи. Тела угоревших от выхлопных газов Жигалина и Ершова отвезли в Чойр, в госпитальный морг.

Грузовик заправили, посадили нового водителя. Погнали спасать несчастных монгольских баранов.

Тагиров, узнав о смерти ребят, с почерневшим лицом, непрерывно куря, повел колонну обратно в гарнизон. Сдал машины и людей ротному, побежал в штаб.

Дежурный по базе сочувственно сказал:

– Держись, лейтенант! Прокурор гарнизона тебя вызывает – мордовать будет за трупы. Два раза уже звонил, так что давай, в темпе к нему.

– Сейчас, только комбату доложу.

– Да все уже все знают. Не до тебя сейчас ни комбату, ни начальнику базы. Комиссия в штабе, из Улан-Батора приехала. Только треск стоит, летят клочки по закоулочкам. Про ревизию склада слышал? Хищение. Восемь автоматов, несколько тысяч патронов, два ящика гранат. Давай, дуй к Пименову. Вазелин есть или подарить?

Посмотрел в черное лицо Марата и осекся.

* * *

– Так, Тагиров, садись, пиши объяснение. Как технику проверял перед маршем, как бойцов инструктировал. И почему они у тебя не знают, что нельзя двигатель на холостых оборотах гонять долго, а надо остановки делать, чтобы не угореть. Или хотя бы кабину проветривать. – Прокурор протянул чистый лист бумаги. – Все пиши, подробно.

– Инструктировал я, и подписи с них собраны. Меня посадят теперь, товарищ майор?

– Посмотрим. Давай, пиши. Есть полчаса, потом должен ваш комбат подъехать – заберет тебя.

– А зачем?

– Не знаю. Наверное, повезет обратно на рембазу – там у вас толпа проверяющих. Крови жаждут.

Марат понурил голову, начал писать. Закончил один лист, попросил второй. Вздрогнул, когда зазвонил телефон. Прокурор взял трубку, ответил:

– Майор Пименов, слушаю вас. Привет, Доржи, что там у тебя стряслось? Не удивлюсь, если еще и пару генералов наших арестовал!

Дверь открылась, без стука вошел майор Морозов. Подошел, молча пожал руку вскочившему Марату. Похлопал по плечу – и почему-то стало легче. Когда прокурор положил трубку, сказал:

– Я забираю лейтенанта, ему отдохнуть надо. А то он до вечера не доживет – полудохлый уже.

– Не спешите, майор, тут разговор… Должен подъехать начальник монгольской милиции – у него какое-то важное дело к Тагирову.

– Хватит пацана мучить – ему и так досталось. И еще достанется. Потерпит ваш кампан до завтра.

Когда вышли на улицу, Марат искренне поблагодарил:

– Спасибо вам, Роман Сергеевич. Мне сказали, что командир батальона приедет. Полковник не смог, да?

– Юрия Николаевича отстранили от должности и вызвали в Читу, к командующему округом. – Морозов вздохнул. – Как бы не отправили вообще в отставку. Меня назначили исполняющим обязанности комбата.

– Во дела… Поздравляю, товарищ майор!

– Дурак ты, комсомол! Я, конечно, мечтал стать командиром батальона. Но не такой же ценой. Ладно, пошли ко мне – жена рассольник сварила.

– Не, ну что вы. Неловко.

– Это я, как твой начальник, буду решать, что тебе неловко, а что – в самый раз.

Тагирову и вправду не хотелось переться в пустую холодную квартиру, где из еды была одна свиная тушенка, и даже хлеб кончился. Все-таки субординация иногда выручает. Может, и неудобно идти к начальнику ужинать, а приказал – так придется.

* * *

Дома у Морозова было хорошо. Половички, вышитые хозяйкой полотенчики, хрустальные рюмки и старомодная супница с дымящимся рассольником. Единственным признаком богатства был здоровенный японский двухкассетный магнитофон – мечта любого советского офицера. Тагиров заметил:

– Чудесно у вас! И мебель, и посуда – прямо как в Союзе! А то вон у Воробья руины какие-то дома, вилки покалеченные, двух чашек одинаковых нет.

Майор засмеялся:

– Да просто он великий комбинатор, твой Лёха. Домашние вещи оптом монголам продал – они все подряд скупают. У самих же нет ничего. Потом ходил по коллегам, побирался: где рюмку выпросит, где табуретку. А магнитофон я на чеки купил, которые в Анголе заработал. Торчал там два года – учил с переменным успехом негров из гаубиц стрелять.

Морозов разлил водку из графинчика. Выпили, поели. Жена майора, очень милая женщина, все подкладывала Марату какие-то салатики. Потом ушла к соседке, сославшись на срочное дело.

Тагиров чувствовал, как отпускает жуткий холод, оттаивает ледяной комок внутри. Но тут Роман Сергеевич снова разлил и предложил:

– За погибших пацанов. Не чокаясь.

И снова заныло сердце. Лейтенант осушил одним глотком, замолчал.

Комбат положил руку на плечо:

– Не вини себя, комсомол. Не все от нас, командиров, зависит. Хотя отвечаем мы за все – уж такая судьба. И каждая мальчишеская смерть – на нашей совести и рубцом на сердце. Потому и на пенсию уходим в сорок пять, с болячками, как у семидесятилетних. А некоторые и помирают сразу, как в отставку выйдут. Как говорится – снял портупею и рассыпался.

Марат помотал головой, горячо заговорил:

– Ну, я понимаю: на войне ребята погибают. В Афганистане, например. Хотя сейчас такое пишут дерьмо в газетах… Мол, ошибка все это. Я не знаю, как на самом деле в Афгане, было ли правильно войска вводить. Но тут-то, в Монголии! И главное – как?! Угореть, перевозя сено для монгольских баранов. Что мы тут вообще делаем, в этой гребаной пустыне?

– Дурак ты еще, комсорг! Молодой. Не читай ты эти газеты, кто там пишет-то? Они, может, и неплохие люди, и неглупые, но глядят со своей колокольни. Дело политиков и журналистов – всякие правильные вещи говорить про гуманизм. А наше дело – приказы выполнять, понял? – майор разошелся, шарахнул кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки и жалобно звякнул, падая набок, опустошенный уже графинчик. – Была ошибка сделана, не была – нас не волнует. Нас тут восемьдесят тысяч человек, так? А у китайцев только в Пекинском военном округе – миллион, а с учетом ополчения – все пять! Они Монголию проскочат за неделю максимум, а там уже – наша земля. Так что мы здесь – всего лишь передовая линия. Смертники. Но каждый лишний час, который мы продержимся, – время для Забайкальского и Сибирского округов на мобилизацию и подготовку к обороне. Может, этот час исход войны решит, понятно тебе?

Морозов достал из-под стола вторую бутылку, открыл, налил. Махнул, не поморщившись, и продолжил:

– Я, конечно, ляпнул для красного словца про Китай. Однако лучше уж с ними мирно договариваться, чем войну готовить. Больно их много, а станут богаче – так и, чего доброго, третьей мировой силой станут году к две тысячи пятнадцатому, наравне со Штатами и нами.

Марат кивал, будто соглашался, а про себя решил: "Выдумщик этот Морозов. Штатам, конечно, скоро кирдык, а Китай наравне с Советским Союзом – это ненаучная фантастика, смех один!"