- Время детское, - ответил Фисанович и, улыбнувшись, добавил: - Мне из Москвы целый мешок книг привезли, надо разобраться, а тут еще других дел накопилось. Вот письмо пионерам сочиняю.
Фисанович жестом руки пригласил пройти, подвел к кушетке, на которой стоял большой ящик, и принялся выкладывать из него мешочки с деревенским печеньем, расшитые шелком кисеты, тетради, бумагу, конверты.
- Смотрите, какое богатство! Что может быть дороже такого подарка? Болтались мы целую неделю, пока нашли конвой. Штормило черт знает как. Нервы у людей на пределе. А пришли - и такая радость. Это для нас награда, да еще какая!.. Вот и я решил написать ребятам маленькое письмо, а получается целый доклад о подводной войне.
- Ты письмом увлекся, а другие командиры историю лодок пишут, - заметил Табенкин.
- История лодки у меня давно готова.
Фисанович вынул папку с рукописью, отпечатанной на машинке. На заглавном листе значилось: "История Краснознаменной подводной лодки М-172". Это были описания походов и побед, одержанных экипажем "малютки", начиная с дерзкого прорыва в Петсамо.
Особенно подробно рассказывалось о петсамских событиях. Эпиграфом к этой главе Фисанович избрал строки из старинной "Застольной": "Миледи смерть, мы просим вас за дверью обождать". Эта фраза не случайно понравилась Фисановичу. Иронически-презрительное отношение к опасности и смерти было свойственно его натуре.
Здесь необходимо сделать отступление, чтобы читатель яснее представил и личность автора, и то, над чем он работал. Фисанович точно задался целью доказать, что даже такая небольшая история совсем маленького корабля может вызвать интерес у любого читателя. Ему хотелось написать интересную, правдивую историю лодки и ее экипажа, а не только сообщить какие-то сухие факты. Рукопись начиналась такими словами:
"Поздней осенью 1936 года по цеху судостроительного завода, загроможденного конструкциями, пробирался к стапелям высокий молодой командир. Морская форма ловко облегала его ладную фигуру. Серые глаза с интересом разглядывали выступающие контуры кораблей на стапелях, гигантские краны, напряженную и осмысленную суету строительства.
- Скажите, товарищи, где строится спецсудно? - обратился он к группе рабочих, проходивших мимо.
Один из них, высокий, худощавый, в измазанном суриком черном комбинезоне, окинул командира бойким взглядом веселых карих глаз и сказал:
- Пойдемте покажу. Я строитель этого объекта.
- А я назначен командиром корабля. Будем знакомы: старший лейтенант Логинов Иван Андреевич.
- Инженер Корсак Евгений Павлович, - представился строитель. - А вот наш механик Колчин.
Логинов на ходу обменялся рукопожатием с маленьким добродушным толстяком.
- Вот она, наша посудина, - показал Корсак на серую стальную сигару, всю в ореоле вспышек электросварки, - уже готов корпус.
- Быстро... А крепко ли? - поинтересовался Логинов.
- Строит лучшая бригада сварщиков на заводе, - чуть обиделся Корсак. - Варят на совесть..."
Фисанович в ту пору еще не был командиром "малютки", но все связанное с ее рождением знал до мельчайших деталей.
И вот лодка построена, прошла все положенные испытания и уходит служить на Север. Фисанович ведет рассказ дальше:
"Над Ленинградом тускло просвечивал золоченый купол Исаакиевского собора. Все свободные от вахты были наверху. В ушах еще отдавались прощальные звуки оркестра и напутственные пожелания оставшихся друзей:
- Прощай, Рамбов! Теперь на айсберги к белым медведям будем увольняться...
...Проходили под мостами. Неторопливо-деловитая ленинградская публика задерживалась, разглядывая необычные корабли... Девушки перебегали на другую сторону моста и махали вслед платками. От лодок отвечали, поднимая над головой фуражки и бескозырки. Прощайте, милые ленинградцы, приветливые, простые, спокойные. Прощай, город великого Ильича, колыбель русского флота, колыбель революции и Советской власти! Прощай, родная Балтика! На норд!"
По пути на Север множество деталей, не запечатленных на страницах вахтенного журнала, запомнились автору. Он подмечает, что "полированный водой и временем ленинградский гранит сменила майская зелень рощ и пашен", видит "замшелые равелины Шлиссельбургской крепости". Может быть, последним провожатым подводников была "древняя часовенка на крутом холме, живописная, как палехский рисунок". А там Беломорско-Балтийский канал, затем Белое море исподволь начало проявлять свои особенности: "Внимание любителей рыбной ловли привлекли невиданные на Балтике пикша и блиноподобная одноглазая камбала. Наступила короткая северная ночь, но не темнело. Незнакомые на Балтике приливно-отливные явления преподносили неприятные сюрпризы. При очередном отливе лодка чуть было не повисла у причала на туго выбранных швартовых".
И вот Заполярье. Первые учебные плавания и, наконец, война. Все боевые походы лодки описаны мастерски, с острыми драматическими коллизиями.
В ходе войны, урывками между походами, писалась история "малютки". Писалась свободно, раскованно, с тем чтобы, если ей доведется увидеть свет, - она не пылилась на книжных полках, а была бы в "непрерывном обращении", приобщала молодежь к трудной, почетной службе на подводном флоте{2}.
Читая рукопись, мы с Кавериным обратили внимание на то, что вместе с героизмом людей Фисанович не постеснялся описать и неприглядные стороны войны.
- Что же, война - не праздник, не парад, как иногда изображают ее наши уважаемые писатели. - Он с иронией глянул в нашу сторону. - Помните, как Толстой писал в "Севастопольских рассказах". - Фисанович взял с полки книгу, быстро нашел нужное место и прочитал вслух: - "...Вы увидите войну не в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знаменами и гарцующими генералами, а увидите войну в настоящем ее выражении - в крови, в страданиях, в смерти..." Прав был старик, - продолжал он. - Война - это работа, притом тяжелая, грязная работа. Идешь в море - не спишь, не моешься, обрастаешь бородой, терпишь всякие неприятности. Немца долбанешь - хорошо, если скроешься. А если тебя заметили, только успевай вывертываться из-под бомб...
- Разве непременно вы должны наблюдать потопление? - с любопытством спросил Каверин.
- Не обязательно. Но какому командиру не хочется узнать, потопил он или только торпедировал. Ведь это совсем разные вещи. Услышишь взрывы и все равно не веришь. Хоть какое там ни есть охранение, все-таки подвсплывешь и посмотришь. А если, случается, не увидишь, то совесть не чиста, язык не поворачивается сказать полным голосом о победе. Один раз крепко поплатились за свое любопытство. Немцы напали на след, целый день гоняли.
- Страшно было? - продолжал допытываться Каверин.
- Честно говоря, у меня в таких случаях не страх, а невероятное обострение чувств. С поразительной ясностью работает голова. Помню, как-то в такую минуту попался мне под руку журнал с ребусами. Я только взглянул и моментально решил два ребуса. Вот до какой степени в этой обстановке развивается сообразительность.
- Что выручает вас в минуты опасности?
- Только коллектив, дружный, умный коллектив, где каждый человек знает, когда и что нужно сделать.
На столе у Фисановича мы увидели портрет пухлого кудрявого мальчугана.
- Мой Тарас... - с грустью произнес Фисанович. - В Харькове застряли... Третий год мы в разлуке. Сколько ни писал в Москву, просил установить связь через партизан - пока ни слуху ни духу. Скоро ли освободят Харьков? Если найдется Тарас - я буду себя считать самым счастливым человеком на свете. Последний раз в море, после атаки, мы услышали взрывы. Сигнальщик мне говорит: "Товарищ командир, это за вашего Тараса!" Тут бы порадоваться - ведь наверняка немало ценностей пустили на дно, а вот напомнили мне о Тарасе, и сердце заныло...
Мы долго сидели, о многом говорили. И, конечно, больше всего о боевой жизни. Нас захватили рассказы Фисановича, в которых было много самобытного, оригинального, проникнутого тонким юмором.
- Сегодня у нас праздник. Не всегда бывает такая удача, - говорил Фисанович. - Прошлый раз ходили в море. Штормяга отчаянный. Лодка что ванька-встанька. Всплывешь, тебя р-р-раз - метров на пять в пучину. Только за поручни хватайся и держись. Семь дней болтались, хотелось что-нибудь покрупнее потопить, а тут все катера да катера... Помощник говорит: "Давай атакуем хоть мелочь". А я думаю: "На такую мишень жаль торпеды тратить". Вышел срок, и мы вернулись ни с чем. А тут помпезная встреча, с музыкой. Не знаешь, куда деваться со стыда. Говорю помощнику: "Иди докладывай начальству, а я за торпедные аппараты спрячусь!"
Во всем, что так откровенно рассказывал нам Фисанович, ощущалась его непосредственность, и мы ничуть не обиделись, еще раз услышав ироническое замечание по своему адресу:
- Вот вы часто пишете о нас в газетах так красиво, что умри - лучше не скажешь, дескать, он шел в бой с мыслью о том и о том-то... А ведь на самом деле это чистейшее вранье. Идя в бой, думаешь только об одном: стукнуть и живым удрать. Я думаю, что, если вы так напишете, от этого никак не пострадает авторитет наших подводников.
В интересной беседе с Фисановичем мы не замечали времени.
Посмотрев на часы, Каверин воскликнул:
- Друзья! С добрым утром...
Мы спохватились. Было уже пять утра. За окном лежала темнота и завывала пурга. Каверин выразил опасение, что мы можем, чего доброго, заблудиться, на что Фисанович, рассмеявшись, сказал:
- В море не так бывает. Идемте, положитесь на меня. Ведь я в штурманском деле кое-что понимаю...
Он надел кожаную тужурку и проводил нас до самого дома. Заглянул на минутку, и тут мы снова начали атаковать его вопросами. И долго не могли расстаться...