Вождь, победивший вашего Якунина, завещал "медвежью цепь" своему сыну. А когда сын состарился, ожерелье получил Гелагын - первый чукотский тойон. Этот передал ожерелье своему сыну Яатгыргину - тоже чукотскому тойону. А Яатгыргин, когда умирал, отдал его Омракуургену- первому чукотскому эрыму. Он был все равно что царь.
Меня поразила осведомленность. Тальвавтына, и я спросил, откуда он все это знает.
- Древние вести старые люди рассказывают… Очень старые люди видели твое ожерелье у старшего сына Эйгели - последнего нашего эрыма. Он кочевал летом на Олое, а зимовал на Омолоне. Потом, - вздохнул Тальвавтын, - медвежья цепь совсем пропала, и чукотские племена стали жить каждый по себе, каждый по своему разуму. Остались только кафтан эрымов, золотой нож, блестящие лепешки на лентах и бумаги старинные, что белый царь чукотскому царю дарил…
Речь Тальвавтына была куда более красочной. Я пересказываю ее своими словами, хотя и довольно точно.
Так вот откуда пошли чукотские эрымы! Тальвавтын, несомненно, сообщал сведения большой исторической ценности. Особенно меня поразила история ожерелья Чандары. Не случайно Синий Орел берег его как символ наследственной власти. Легендарные чукотские богатыри считали это ожерелье магическим знаком единения раздробленных племен, а Тальвавтын разыскивал пропавшее ожерелье, чтобы любой ценой заполучить символическую реликвию в свои руки и укрепить престиж неограниченной власти.
Кое что из истории известно было и мне. В 1742 году в ответ на непослушание чукчей императорский сенат вынес жестокое решение: "На оных, немирных чукоч военною, оружейного рукой наступать". Комендант Анадырской крепости - майор Павлуцкий силой оружия и жестокостью пытался выполнить это решение и подчинить непокоренных чукчей, но в 1747 году был разбит чукотским вождем и убит в бою.
Царское правительство, решив действовать с чукчами мирным путем, пожаловало сыну и внукам этого вождя знаки отличия - кафтаны и медали на лентах.
Сто лет спустя Майдель, ученый путешественник и представитель царской власти в Колымо-Чукотском крае, попытался закрепить у чукчей начальственную организацию, разделив народ на ясачные роды во главе с родовыми старшинами и верховным князем Омракуургеном. Как символ наследственной верховной власти Омракуурген получил царский кафтан, кортик, инкрустированный золотом, серебряные медали, жалованные грамоты с висячими сургучными печатями. А от своих предков - ожерелье знаменитого чукотского вождя Кивающего Головой.
По счастливому стечению обстоятельств, эта старинная реликвия оказалась в наших руках…
- Зачем тебе ожерелье наших эрымов? - спросил вдруг Тальвавтын. - Подари мне костяную цепь.
Я задумался. Пламя светильника освещало суровые скуластые лица. Тальвавтын недаром собирал старинные прерогативы власти эрымов. Видно, старик всеми путями стремился укрепить свою власть в Пустолежащей земле. Но спасут ли его от неумолимого наступления времени эти старинные побрякушки?
- Тебе, Тальвавтын, нужно ожерелье эрымов, нам - олени. Продайте шесть тысяч важенок; мы тебе и твоим людям деньги, товары все отдадим и ожерелье в придачу.
Тальвавтын выслушал предложение, не шевельнувшись, опустив голову. Вокруг неподвижно, как мумии, сидели его приближенные. В пологе было душно и жарко. Они могли просто укокошить нас и овладеть ожерелье ем и товарами. Я чувствовал, как напрягся Костя, готовый отразить нападение. В темном углу зашевелились парни с угрюмыми физиономиями. Мне почудилось, что дула винчестеров дрогнули и поворачиваются в нашу сторону.
А Тальвавтын неподвижносидел и молчал, словно по грузившись. в забытье. Все взгляды обратились к Тальвавтыну. Как будто ждали его сигнала.
- Ты говоришь, - вдруг хрипло спросил он, - что последний эрым подарил костяную цепь твоему отцу? Хорошо… Совет старейшин будем делать - отвечать тебе. А теперь прощай, - нахмурился он, - думать будем.
С облегчением мы выбрались из душного полога. Никто не вышел нас провожать. Гырюлькай, бледный, осунувшийся, ждал у нарт.
Кораль
Домой возвращались в полночь. Звездное небо переливало разноцветными сполохами, ярко светила луна, туманный Млечный Путь уводил куда то выше перевала в темную пропасть неба.
Олени бежали резво и споро. Хрустел снег под копытами, визжали полозья. Нарты скользили будто по алмазной пыли.
Взлетев на перевал, мы едва не сшиблись с бешено; несущимися оленьими упряжками. На передней нарте стояла на коленях Геутваль, погоняя оленей гибкой тиной . Кенкель со свистом рассекал воздух. За спиной у девушки блестел винчестер. Позади мчалась упряжка с Тынетэгином, вооруженным длинноствольной винтовкой.
Увидев нас, Геутваль вихрем слетела с нарты.
- Какомэй! Жив ты?! Подбежал Тынетэгин:
- Тальвавтына убивать ехали…
- Ну и дьяволята! - рассмеялся Костя.
Не сговариваясь, мы подхватили Геутваль и стали подкидывать к нёбу, полыхающему зеленоватыми огнями. Наконец девушка уцепилась за мой капюшон, и я осторожно поставил ее на сверкающий снег.
- Думала, совсем пропадал… - тихо проговорила она и вдруг прижалась тугой раскрасневшейся щекой к обветренному, бородатому моему лицу. Я ощутил нежное тепло девичьих губ.
- Огонь девка! - восхитился Костя и взял ее маленькую ручку в свои громадные ладони.
- Осторожно, не раздави, медведь.
- Не ревнуй - хватит с тебя и Марии, - ответил Костя.
- Что он говорит? - спросила Геутваль.
- Этот говорит, что ревную тебя. Глаза девушки плутовато блеснули.
Все вместе мы стояли рука об руку на обледенелом перевале, освещенные северным сиянием. Вороненые стволы винтовок тускло отсвечивали, и казалось, что никакие опасности теперь не страшны нам.
Почему то пришла на ум песенка из джек лондоновского романа "Сердца трех". Я обнял Геутваль и громогласно затянул гимн искателей приключений:
Ветра, свист и глубь морская!
Жизнь недорога. И гей! -
Там спина к спине у грота
Отражаем мы врага!
Голос терялся в густом морозном воздухе, а пустой обледенелый перевал мало походил на палубу корабля. Не было и грот мачты. Но все равно, - песня сложена была о таких же доблестных скитальцах, какими мы себя сейчас представляли.
- Ох, и фантазер ты, Вадим! - воскликнул Костя. - А ну, давай еще. И и раз…
Ветра свист и глубь морская! Жизнь недорога…
Схватившись за руки, мы протанцевали дикий танец, увлекая в свой круг оторопевшего Гырюлькая. Вероятно, люди в мехах, пляшущие в призрачном свете луны, имели довольно странный вид.
Спускаясь в Белую долину, мы гнали оленей галопом. В холодной мгле упряжки, посеребренные инеем, точно летели на серебряных крыльях…
Две недели Тальвавтын не подавал о себе вестей. Мы истомились, ожидая ответа. Каждое утро уходим с Гырюлькаем и Тынетэгином в стадо - помогаем пасти табун Тальвавтына. Илья остается в стойбище - сторожить груз. Зимний выпас северных оленей - несложное дело. Олени спокойно копытят снег, добывая ягель.
Ягельники здесь богатые, никем не потревоженные, покрывают землю пушистым ковром. Снег рыхлый, и олени держатся почти на одном месте, не отбиваясь от стада.
Мы разделили трехтысячный табун на две части и пасем животных в двух соседних распадках. У оленей хорошо развит стадный инстинкт, и теперь даже отъявленные бегуны не уходят далеко, а прибиваются к одному из косяков.
Утром обходим на лыжах распадки и следим за выгодными следами. Тынетэгин или Гырюлькай объезжают окрестности на легковой упряжке - смотрят "волчий след" - не появились ли хищники?
Геутваль целыми днями пропадает на охоте и возвращается в ярангу только вечером с куропатками, зайцами, иногда приносит песца. Ведь она единственный кормилец семьи: Тальвавтын, поссорившись с Гырюлькаем, запретил старику забивать оленей на питание.
Нас поражают олени Тальвавтына - все рослые как на подбор, упитанные, несмотря на зимнее время.
Оказывается, олени - страсть Тальвавтына. Он знает "в лицо" большинство важенок и хоров во всех своих табунах и безжалостно бракует плохих животных во время осеннего убоя на шкуры и зимнего убоя на мясо.
Все это нам рассказывает Гырюлькай:
- Тальвавтын велит: пусть остаются только самые сильные И крепкие телята, как у диких оленей. Потому люди, если его слушают, много шкур на одежду и мяса на еду получают…
- Хитрющая бестия, - покачал головой Костя, - трех зайцев убивает: людей приманивает, мех получает и оленей отборных без канители выращивает.
- Ну, положим, такое натуральное хозяйство приносит мало толку Чукотке. Товарной продукции огромные стада Тальвавтына не дают. Если Тальвавтын продаст важенок Дальнему строительству, - говорю я, - оправдает свое существование.
- Реквизировать излишки у кулачья надо, слить в товарные совхозы и баста!..
Гырюлькай рассказывает, что всю жизнь пасет оленей, знает, как держать табун, чтобы олени жирные были. "Все сопки, долины, урочища Пустолежащей земли, знаю".
- Эх, хорошо бы Гырюлькая с семейством заполучить пастухами нашего перегона, - размечтался Костя.
- Прежде надо выудить оленей у Тальвавтына.
Втроем сидим на легковой нарте, покуривая трубки. Перед нами простерся белый распадок, усыпанный оленями. Они спокойно взрыхляют снежную целину.