* * *
Вывернутые руки уже не болели - они онемели, и временами мне казалось, что я вишу в воздухе как-то сам по себе. Но я мучился даже в те минуты, когда терял сознание (или засыпал?).
Сильнее любой боли меня мучило её ожидание.
Оно было полным и безнадёжным, это ожидание - как чёрный туннель, в конце которого не свет, а пламя… но не идти в него нельзя, это от тебя не зависит. У меня было хорошее воображение - и сейчас, ничем не удерживаемое, но затуманенное мучениями, оно выстраивало - и наяву и во сне - вереницы тех пыток, которые ждут меня с рассветом.
Никто меня не спасёт. Вот это - всё, это конец, наступает моё последнее утро, вместе с которым придёт такая боль, которой я в жизни не знал.
Да и что я вообще знал в жизни?! Сколько её было, той жизни?! Я заревел - тихо, но безнадёжно, весь подёргиваясь, и слёзы вымывали из меня остатки мужества.
Когда они придут утром - я заору, я им всё скажу! Я на колени упаду, я просить, умолять буду, я на любые вопросы отвечу, я… я сам им зад подставлю, только бы не мучили - ведь нельзя же от человека требовать, чтобы он был героем в четырнадцать лет! Я не хочу! Да нет, я просто и не смогу, как эти разные пионеры-герои! Я же всё равно "расколюсь", только перед этим вытерплю много боли - зачем же мучить себя?!
Я вспомнил, как во время игры в войну - не так уж давно, вот ужас-то?! - меня тоже захватили в плен и только собирались сделать "велосипед", а я уже был готов рассказать всё… и только появление Сани с его "зондеркомандой" меня спасло…
Ну боюсь я боли! Боюсь!!! Что теперь?!
Я снова начал плакать. Я не плакал давно и считал себя - вроде бы заслуженно - выдержанным и спокойным парнем. Вот они - мои выдержка и спокойствие, чего они стоят!
Я тихонько завыл от ужаса - даже крох стыда, и тех не осталось. Слышат негры? Да пусть слышат! Мне страшно! Я жить хочу!..
…Когда я в очередной раз пришёл в себя - было утро, и я почувствовал, что дрожу мелкой дрожью. То ли от холода, то ли от страха, а скорее - и от того, и от другого. А ещё - от взглядов двух убранных белыми перьями и султанами негров, стоявших рядом со мной.
На миг я увидел себя их глазами - с опухшей от слёз рожей, со взглядом, в котором остался только ужас, с подтёками на лице, висящего на скрученных руках, как сосиска. Сейчас как раз и было самое время - заорать, что я всё скажу - и начать говорить. Ничего иного они от меня и ожидать не могли - за несколько ночных часов мои собственные мысли скрутили меня, как мокрую тряпку, смяли в бесформенный комок.
И я уже почти услышал свой истеричный, тоже заплаканный, срывающийся голос, выкрикивающий ответы на вопросы, которых мне ещё не задали даже.
- Таким ты мне больше нравишься, - удовлетворённо сказал один из негров, и я узнал того, который допрашивал меня вчера. - Весь в соплях и слезах, и думающий уже только о том, как больно будет и как бы этого избежать. Ведь так, а?
Как чисто он умеет говорить, даже странно, краем сознания мелькнула мысль. Я кивнул - кого тут обманывать?
- Говорить будем? - спросил негр. У него была усмешка - не их оскал, а именно усмешка победителя. Он ещё ничего не спросил, я ещё ничего не сказал - но он уже победил.
Презирая себя, я кивнул.
- Не слышу? - угрожающе спросил он.
- Буду, - буркнул я. Презрение жгло глаза, выжимая из них слёзы, но я знал, что, если отказаться - будет боль, и презрения не останется, останется только страх… - Только не убивайте, - добавил я и заплакал снова, стараясь вытереть слёзы о плечо.
Негры рассмеялись - гортанно и презрительно.
- Скажешь всё - не убьём, - пообещал мой "собеседник". - Побалуемся с тобой, как с девкой - и отпустим.
Я продолжал реветь. Негр брезгливо приказал:
- Хватит. Рассказывай.
- Ч… то? - я подавился коротким словом, как хлебной коркой. А хлеба-то мне больше не есть никогда… и эти смеются мне в лицо…
- Первое - где ваш лагерь и сколько часовых, где они стоят?
Тот же самый вопрос, на который я готов был ответить тогда. И сейчас готов. Я сейчас скажу… и они пойдут в лагерь, убьют…
Убьют моих друзей. С которыми я пел песни у костров, помогал друг другу, смеялся и горевал. И думал, что так будет всегда-всегда, даже здесь. Но сейчас я скажу - и их убьют. Не как в игре, а по-настоящему.
Как могут убить меня, если я вздумаю молчать! Никто же из них, из моих друзей, не знает, что такое огонь, палка в безжалостной руке, раскалённая сталь! А я - я могу со всем этим познакомиться! И я же всё равно заговорю, только это будет противней, дольше и страшнее… я снова представил себе это и открыл рот…
А ещё - они убьют Танюшку. Сперва - сделают с ней это. Потом - убьют. Это я тоже себе представил - нетрудно с хорошим воображением.
И эта картина была ужасней всего, что я представлял раньше о самом себе. Почему-то - непредставимо ужасней, так, что я понял - если она станет реальностью, я не смогу жить.
Не смогу.
Но если я всё равно умру - то по крайней мере не стану трусом и предателем.
Да - будет больно. Наверное - непереносимо. Но… ведь это только так говорится - непереносимо. А на самом деле это можно выдержать.
И, наверное, это будет не так страшно, как видеть Таню… после этого. И знать, что это - уже не твоя фантазия, а реальность, в которой виновен ты.
По крайней мере - я попытаюсь.
Я поднял мокрое лицо. Как трудно говорить, обрекая самого себя на смерть… Слова - словно глотаешь кипяток. Но что же я - совсем не человек? А всё, что я читал, смотрел, о чём говорил? Мусор всё это, и только во мне и есть, что этот жидкий ужас?
Ждёте? Ладно.
- Ничего я не буду говорить.
- Вот даже как? - негр протянул руку и взял меня за лицо. - Даже не "не знаю", а "не буду"?
- Не буду, - повторил я. Почему-то из головы вымело все чувства, даже страх - осталась только звонкая переливчатая пустота.
- И не надо. - покладисто сказал негр. - Говорить ты и правда не будешь, а будешь ты кричать. День, два - где-то так. Сперва кричать, потом горло сорвёшь и станешь сипеть, а когда не можешь кричать - боль ещё сильнее… Видишь? - он отошёл чуть в сторону. - Это - для тебя.
И я увидел кол. Его принесли четверо негров, ещё один нёс деревянную колотушку. Кол был свежий, острый, не очень толстый, но длинный.
Всё. Глаз от него я отвести уже не мог, а язык примёрз к небу. По всему телу, покрывшемуся гусиной кожей, выступил ледяной пот.
- Может, скажешь? - спросил откуда-то негр. - И иди. А то ведь знаешь - это такая боль, что у многих от крика рот рвётся…
- Сволочи, - сказал я. - Зверьё, садисты… Ничего, и до вас доберутся. Жаль, я сам вас мало успел убить… гады…
Я снова заплакал. От острой горечи при мысли, что Танюшка не узнает, что она для меня, и увидит только то, что от меня останется. И тоже будет плакать…
Но - будет жить.
Только надо молчать. И я, готовясь к страшной и долгой боли, зажмурил глаза.
Потом я закричу, конечно. Но это будет просто крик, а не трусливый визг предателя… Может быть, Сусанин тоже кричал, когда его убивали поляки. Вот только обратной дороги он им не показал.
И я не покажу…
…Когда я открыл глаза - оба негра уже падали к моим ногам. В полном обалдении я - уже начисто ничего не понимая! - наблюдал торчащие у них в затылках - у того и другого - рукояти цельнокованых металлических ножей. На мои ноги и землю лилась кровь.
Потом откуда-то слева выплыл Саня - и я услышал, как валлонка в его руке с коротким стуком перерубила верёвку над моими ладонями.
Я рухнул в объятья подскочившего Вадима, не понимая, умер я всё-таки… или каким-то чудом жив?..
На волоске
Судьба твоя,
Враги полны отваги…
Но слава богу -
Есть друзья,
Но слава богу -
Есть друзья!
И, слава богу, у друзей
Есть шпаги!Когда твой друг в крови -
На войне - как на войне! -
Когда твой друг в крови -
Будь рядом до конца!
Но другом не зови -
На войне - как на войне! -
Но другом не зови
Ни труса, ни лжеца!И мы горды.
И враг наш горд.
Рука - забудь о лени!
Посмотрим,
Кто у чьих ботфорт,
Посмотрим,
Кто у чьих ботфорт,
В конце концов согнёт
Свои колени!Противник пал.
Беднягу - жаль…
Но наглецы несносны!
Недолго спрятать
В ножны сталь,
Недолго спрятать
В ножны сталь,
Но гордый нрав - ей-ей! -
Не спрячешь в ножны!Юрий Ряшенцев
* * *
- Смотри, что у него с руками. Синие…
- Давай я разотру… Эй, девчонок там придержите, тут такое!..
- Ты ему руки сначала опусти. А то смотреть жутко…
А руки-то у меня, оказывается, есть… И болят! Ооой, как болят - вот оно, начали пытать… свои-то, свои за что пытают, я же их не выдал, ничего не сказал! Плечи выкручивала, растягивала, сжимала, жгла и морозила беспощадная боль, и так же начинали под чьими-то пальцами болеть и запястья.
- Б-б-больно-о… - прохрипел я, не открывая глаз, потому что ещё не понял, в сознании я или без. И вообще - живой или нет? да это и не казалось важным - боль нарастала. - Ну за что?! Перестаньте, хватит… больно, не трогайте!..
- Живой, живой! Серега, Серый! Он живой!..
- Три, три, он же без рук останется…
- Дай я сменю…
- Дайте ему попить, у него губы белые…
Вода. Настоящая вода! Тоже пытка - сейчас капнут несколько капель, и… нет, поят, поят!