Всего за 99.9 руб. Купить полную версию
И она громко, хорошо поставленным голосом учителя со стажем, прочитала оба письма, включая псевдонимы. Ну, что сказать по этому поводу: давно не было так весело в нашем классе. Смеялись все, смеялась Клавдия Ивановна и даже Мишка, скотина, к моему изумлению корчился за партой от смеха. Человек имеет право выглядеть так, как ему хочется, но он никогда не должен казаться смешным. Эту истину я тогда познал в полном объеме и впоследствии, став взрослым, старался никогда не забывать об этом.
Насмеявшись, учительница спросила, вытирая слезы:
– А где же второй автор?
Я никогда бы не выдал Мишку, но он оказался полным идиотом, поскольку тут же встал и, потупив голову, сказал:
– Я.
Наверное, он не мог пережить того, что в лучах славы купаюсь я один.
– Отлично, и кто же у нас Седой Капитан?
Мишка молча кивнул в мою сторону.
– Стало быть, ты Белый Пингвин? – прыснула она.
Мишка также безмолвно кивнул головой.
– Ну, и кому же предназначались эти письма? Не тем ли девочкам, что получили вчера цветы?
– Нет, – поспешил я ответить, заметив, как Мишка вдохнул воздух, – они вообще никому не предназначались. Это просто так, игра такая.
– Мы больше не будем, – добавил Мишка.
В эту минуту зазвенел спасительный звонок, и все стали готовиться к физкультуре. Тема для разговоров в перерыве между уроками была одна – наши с Мишкой письма. Я, заметив присевшего Витьку, не упустил случая поддать ему ногой. Тот вякнул что-то, но тему развивать не стал, понимая, что поддержку он вряд ли получит, а вот добавку может схлопотать точно.
На следующий день до уроков Клавдия Ивановна подошла ко мне:
– Я вижу, у вас с Виктором дружба как-то не складывается. Я пересажу его на другое место, а с тобой будет сидеть Люда Кравцова. Ты не возражаешь?
Я не возражал, утратив дар речи. Люда расположилась рядом со мной за партой. Я искоса посмотрел на нее: школьная форма, пушистые светлые волосы, изящный профиль. Она с улыбкой взглянула на меня:
– Скажи честно, Седой Капитан, а ты не мне ли писал то самое письмо?
Я категорически отверг это невероятное предположение, чувствуя, как предательски горят мои уши и лицо. Она не стала допытываться, все-таки насколько раньше взрослеют девочки, а просто достала из портфеля леденец и протянула мне:
– Хочешь?
Я хотел, что скрывать, и молча взял леденец с её розовой ладошки.
Так закончилась моя первая попытка ощутить, что такое любовь. Не могу назвать ее удачной, но что-то всё-таки не прошло тогда бесследно для моей мальчишечьей души. Минует еще четыре года. Тот леденец таки окажет свое действие, и меня настигнет моя настоящая первая любовь. И будут бессонные ночи, и первые робкие поцелуи, и первое понимание того, насколько иначе устроены те, кого мы любим.
Трускавец, 25 мая 2011 года
6. Дежавю, или фрактальный мир
Существует предположение, что феномен "дежавю" может возникать в тех случаях, когда приснившаяся ситуация и обстановка, стимулированная во сне подсознательной деятельностью мозга, повторяется в реальной жизни.
Википедия
Фракталом называют любую структуру, состоящую из частей, которые в каком-то смысле подобны целому. Предположительно, она может быть также и пространственно-временной.
Б. Мальденброт "The Fractal Geometry of Nature"
Мой двоюродный брат Леонид вернулся из армии мастером спорта международного класса по лёгкой атлетике. По этой причине он стал работать учителем физкультуры в небольшом соседнем городишке, всё население которого концентрировалось вокруг нескольких угольных шахт. Имея доступ к спортивному инвентарю, он к Новому году подарил мне настоящие коньки с ботинками. Точно на таких катались хоккеисты, как это можно было видеть на черно-белых экранах редких в то время телевизоров.
Сказать, что я был счастлив, значило не сказать ничего. Обладая хорошим вестибулярным аппаратом, я довольно быстро освоил катание на них и вскоре лихо выписывал пируэты на идеально гладком льду замёрзшего Озера. На эти занятия, перемежающиеся игрой в хоккей, уходило всё свободное время. Я даже домашнее задание старался частично сделать в школе на перерывах между уроками. Дома за час-полтора доделывалось остальное, наскоро проглатывалась тарелка горячего супа, после чего, надев коньки и одевшись потеплее, я со своими друзьями-семикласниками бежал на Озеро. Пацан с такими коньками был желанным членом любой команды. Четырнадцатилетние хоккеисты часами гоняли шайбу по льду Озера. Температура воздуха при этом не имела особого значения.
Так, однажды, когда термометр с утра показал минус тридцать и, следовательно, в школу было идти не нужно, мы с друзьями отправились на Озеро. К тому времени я уже догадывался, что окрестные ребята делятся на две неравноценные группы: пацаны хорошие и пацаны плохие. Вторых было меньше, но они были всегда почему-то сильнее первых. Позже, изучая историю и делая выводы, я узнал, что так было всегда: плохие люди по каким-то неясным тогда для меня причинам обычно более организованы и целеустремлены.
Поупражнявшись в одиночном катании, я понял, что на улице действительно свежо и, что хоккей сегодня, скорее всего, не состоится. Дома на столе у дивана лежал очередной том Жюля Верна, и я уже совсем собрался уходить, когда, вдруг, меня с берега окликнули пацаны постарше. Когда вам четырнадцать, внимание старших всегда льстит мальчишескому самолюбию. Я заложил красивый поворот и направился к ним. Не доехав пару метров до кромки льда, я, неожиданно для себя, по пояс вошёл в огненно холодную воду. И тут же стало ясно, что это был банальный розыгрыш. Это когда неподалёку от берега взламывается лёд, припорашивается снегом, и очередную жертву заманивают на это хрупкое покрытие. Кому-то это казалось забавным и даже смешным, но только не пацану, оказавшемуся на морозе в насквозь промокшей одежде.
С трудом выбравшись на берег, я остановился в растерянности. Пойти домой, значило нарваться на упрёки матери, чего крайне не хотелось. Не пойти домой, грозило простудой или чем ещё похуже. Не долго думая, я почти бегом направился к шахтной нарядной, очень кстати вспомнив о её раскалённых батареях отопления. На моё счастье в здании было пусто, предыдущая смена опустилась в шахту, а до следующего наряда было ещё часа три. За это время можно было обсохнуть.
В укромном уголке довольно большого здания я разделся до трусов и повесил мокрую одежду на батареи. Сам пристроился сбоку, стараясь находиться в радиусе действия теплового потока. Где-то через час мои трусы с небольшой натяжкой можно было назвать сухими. От развешенных вещей валил пар, и я понял, что шансы избежать обычного в таких случаях тяжёлого разговора с матерью растут на глазах. И действительно, незадолго до вечернего наряда я одел на себя лишь чуточку влажные вещи и отправился домой.
Мама слегка поворчала по поводу столь долгого моего отсутствия в такую морозную погоду, но дальше этого распространяться не стала. Я поужинал, выпил большую кружку горячего сладкого чая и с книгой в руках лёг в постель. Через несколько минут книга упала на пол, а я сам уснул мертвецким сном.
Проснулся я, как мне показалось, глубокой ночью с ощущением холода во всём моём худом организме. Тело сотрясала мелкая дрожь, кожа была покрыта испариной. Я поднялся, чувствуя, как слегка кружится голова, включил ночник и побрёл на кухню в поисках воды. В горле першило, из лёгких с хрипом вырывался горячий воздух. Кружка выпала из моих дрожащих рук и покатилась по полу. На стук пришла мать и раздражённо спросила, какого чёрта я здесь шляюсь среди ночи. Я что-то невнятно ответил и это, слава Богу, насторожило её. Она приложила к моему лбу ладонь и тут же велела ложиться в постель. Градусник зашкалил за сорок. Это уже были не шутки. Она дала мне какие-то таблетки, растёрла гусиным жиром, заставила выпить чашку чая с липой и малиной. На пылающий лоб лёг уксусный компресс. В этом была вся моя мама. С одной стороны она могла выпороть за незначительные прегрешения, а с другой – не спать ночами, меняя компрессы и отпаивая травяным чаем больного ребёнка.
Пять дней я находился между этим миром и тем. Ко мне был призван Ройзман, наш универсальный городской врач, к которому обращались, как правило, в тех случаях, если обычные медицинские и народные средства не помогали, и жизни больного угрожала явная опасность. Старый врач послушал лёгкие, пощупал пульс, измерил температуру и покачал седой головой. Справа на шее он обнаружил не замеченную никем ранее опухоль размером с перепелиное яйцо. По его словам это был абсцесс, нарыв, попросту говоря. По-хорошему, его нужно было бы вскрыть, но, учитывая состояние больного, он не рискнул бы это сделать сейчас. Одним словом, дела были настолько плохи, что, по сути, уповать приходилось только на милость Божью.