Всего за 99.9 руб. Купить полную версию
Мишка изобразил, после чего я однозначно решил для себя, что никогда делать этого не буду, даже под угрозой разрыва отношений со своей будущей возлюбленной.
– Ну, хорошо, что еще нужно делать?
– Цветы будем класть дней пять, а потом, когда они поймут, что их кто-то сильно любит, нужно писать письма, и незаметно подкладывать им в портфели.
– А о чем писать ты представляешь?
– Это не проблема, я нашел в книжках образцы, нужно будет только имена поменять и все дела, понял?
– Понять-то я понял, но при условии: ты мне их дашь прочитать перед тем, как будем подсовывать. И еще, письма нужно будет подписывать?
– Конечно, это же не донос какой-то. Но подписывать нужно псевдонимом.
– Расскажи подробнее, что это за псевдоним?
– Ну, это что-то вроде клички, чтоб непонятно было, кто пишет. Так всегда делают в книжках.
– Ты дай мне почитать эти книги, а то, похоже, мы с тобой разную литературу читаем, хорошо?
– Договорились, можем хоть сейчас зайти. Кстати, псевдонимы нам я уже подобрал.
– Так скажи их, не бойся.
– А чё это я должен бояться? Пожалуйста, я буду Седой Капитан, а ты Белый Пингвин…
Я остановился, до глубины души возмущенный таким распределением ролей:
– Ты сейчас по тыкве хочешь или потом?
Мишка, с которым мы дружили едва ли не с пеленок и который в нашей паре всегда был ведомым, предусмотрительно отошел в сторону.
– Чё тебе не нравится? Я их тоже из книги взял, называется "Шхуна "Колумб". Классная, кстати, книжка, хочешь, дам почитать?
– Давай по честному, девочку ты себе первым выбирал? Первым, а псевдоним твой дурацкий буду первым выбирать я, понял?
– Да, понял, понял, чё ты, чуть что, так сразу и в тыкву! Хорошо, договорились, ты будешь Седой Капитан.
– А можно так, чтобы не Седой Капитан, а как-то иначе?
– Тебе опять не нравится? – обиделся вдруг Мишка, – ну, придумай сам что-нибудь.
Я стал напряженно думать, но все мысли почему-то вертелись вокруг Седого Капитана.
– Ладно, – нехотя согласился я, – пусть так и будет пока, может позже что-нибудь придумаю. Цветы завтра нести будем?
– А чё тянуть-то, завтра и начнем.
Мы уже хотели расстаться, когда мне в голову пришла очередная мысль в отношении предстоящей любви:
– Миха, ну, я понял: цветы, письма, а потом что?
– Как что? Потом нужно будет ее страстно поцеловать.
Я не стал Мишку заставлять показывать, как это "страстно", предполагая результат, но после этих словах почувствовал непонятный холодок в низу живота и суету в мыслях.
– Мишка, а если она, как бы это сказать, не захочет?
– После такой подготовки женщина не может устоять, – проговорил он явно заученную фразу, – запомни это, сынок.
– Ладно, папа, вали по хорошему и не опоздай завтра, один я ничего делать не буду.
Дома я заметил в полулитровой банке букет фиалок, которые отец принес из лесу, возвращаясь с рыбалки. Про себя решил, что если я возьму половину, то мать вряд ли это заметит. Спалось плохо, в комнате было жарко, снилась какая-то чертовщина.
Проснувшись значительно раньше обычного, я незаметно отделил от букета часть потерявших первоначальную свежесть цветов, завернул их в газету и сунул в портфель. В школу мы с Мишкой так рано еще никогда не приходили, чем вызвали крайнее удивление бабы Маши, убиравшей классы.
– А чё это вы ни свет, ни заря, безобразничать будете? Знаю я вас, бездельников, все расскажу Клавдии Ивановне, вот посмотрите.
Клавдия Ивановна руководила нашим классом и по совместительству была нашей соседкой по улице. В связи с этим обо всех моих неудачах мать всегда знала раньше меня со всеми вытекающими отсюда последствиями. С большим трудом мы уговорили бабу Машу не выдавать нас, мотивируя тем, что нам необходимо вместе поучить стихи, которые якобы задали на сегодня.
Оказавшись, наконец, в классе, мы сунули на букеты под парты избранниц и опрометью ринулись на улицу под изумленным взглядом все той же бабы Маши. Прошли томительные полчаса. Вернулись мы только после того, как заметили, что наши одноклассницы зашли в школу. В классе было столпотворение. Растерянные девочки стояли у своих парт и держали в руках цветы: Люда мои слегка увядшие фиалки, а Вика – яркий букетик бумажных цветов. Ровно четыре штуки. Клавдия Ивановна была уже, разумеется, здесь и, улыбаясь, объясняла всем, что это такие знаки внимания девочкам со стороны мальчиков, правда, непонятны эти бумажные цветы и их количество. Зазвенел звонок, все успокоились и расселись за парты. Начался урок.
Я сидел, чувствуя, как горят мои уши. Мне казалось, что все знают, кто это сделал, с какой целью и проклинал Мишку с его затеей. Все перемены мы провели в туалете, но, слава Богу, день миновал, и школьники начали расходиться по домам. Я видел, как Люда пошла вместе с Викой, хотя раньше никогда этого не делала. Однако, положение обязывает: они были первыми, на кого обратили внимание неизвестные поклонники, и это обстоятельство уже само по себе выделяло их из общей девичьей массы.
Домой мы, как обычно, шли вместе с Мишкой. Долго молчали, потом я спросил:
– Слушай, а почему это ты вдруг решил бумажные цветы подарить? Совсем плохой, что ли?
– Да, ты понимаешь, я вчера сбегал в лесок и нарвал там, как полагается, пролесков. Утром положил их на кровать, начал надевать брюки, да и сел нечаянно на них. Такие дарить уже было нельзя. Тут-то и вспомнил, что у матери в комоде лежат бумажные, ничем не хуже, даже красивей, чем эти. Достал, не глядя, завернул в газету и быстро в школу. Здесь, так же не глядя, положил в парту. Кто ж знал, что их там четыре.
Я глянул на него, он на меня, и мы принялись смеяться, нет, ржать, так, как не смеялись никогда до этого. Любовь, оказывается, имеет и такие, неожиданные, стороны. Стало как-то легче, и завтрашний день уже не казался таким ужасным. Хотя, как выяснилось позже, опасаться было чего. Мишка решил форсировать события и уже с утра подбросить первые письма. Мы еще не знали, что эти наши упражнения в эпистолярном жанре окажутся первыми и последними в нашей недолгой любовной эпопее.
Мишка появился в школе незадолго до звонка.
– Возьми вот, почитай на уроке. Если нормально, то на перемене перед физкультурой положим им в портфели.
– Хорошо, давай.
Я взял письма, сел за парту и рассеяно слушая, что рассказывает Клавдия Ивановна о спряжениях глаголов, раскрыл сложенные вчетверо листочки, крайне небрежно вырванные из тетрадки в клеточку. Содержание обоих писем было практически идентичным: что-то возвышенно-туманное о страданиях, бессонных ночах и возможном летальном исходе в случае неприятия нашей любви. Если бы не псевдонимы, стоявшие в конце текста, то можно было бы вообще подумать, что это копии, причем, сделанные одним человеком. Я заметил про себя, что Мишка явно не мастер каллиграфии и взглянул на него. Упитанное лицо, свежий цвет лица и вечно голодный взгляд растущего молодого организма как-то плохо вязались со страданиями и бессонными ночами. Короче, письма мне не понравились, но менять что-либо было уже поздно, поскольку предстоящая перемена была как раз перед уроком физкультуры, когда мальчики и девочки переодевались в классе раздельно. Я сунул письма в портфель, стоящий рядом на скамейке, и переключился на глаголы.
Рядом со мной за партой сидел нехороший мальчик Витька Гандин по прозвищу, естественно, Гандон, что полностью отвечало его нравственному наполнению. Толстенький, какой-то рыхлый, с лисьей мордочкой пацан умудрялся на ровном месте делать гадости всем окружающим, не делая исключения ни мальчикам, ни девочкам. Он был регулярно бит по этому поводу, как в туалете, так и вне его, но никакого положительного результата это действие не приносило. Есть люди, для которых портить жизнь окружающим такое же наслаждение, как собаке грызть сахарную кость.
В какой-то момент я вдруг боковым зрением заметил, как Витька что-то передает девчонке, сидящей впереди него. Это что-то сильно походило на наши письма. Я похолодел:
– Ты что делаешь, дебил? – рванулся я к нему, но было уже поздно. Девочка взяла переданные ей листочки бумаги. Не помня себя от злости, я ткнул его кулаком в лицо. Витька заорал и поднял руку:
– Клавдия Ивановна, а он дерется!
Клавдия Ивановна отвлеклась от доски:
– В чем дело, Саша, встань немедленно. Витя, что случилось?
Мы встали: я с красным от злости лицом, и Витька, пустивший слезу из глаз, словно ангелок невинный.
– Я повторяю, Виктор, что случилось?
И в этот не самый светлый момент в моей жизни вдруг подает голос та самая девчонка, которой были переданы наши послания:
– Клавдия Ивановна, это они, наверное, из-за писем…
– Что еще за письма?
– Да вот они, про любовь…
Учительница от этих слов как-то сразу вся изменилась. Показная строгость на ее лице вдруг плавно перетекла в иное душеное состояние, которое, как я узнал уже значительно позже, называется женское любопытство. Это состояние у дам резко обостряется при слове "любовь", особенно в тех случаях, когда последняя не имеет к ним никакого отношения.
– Дай-ка их сюда, милочка, – сказала она девочке тоном мурлыкающей кошки. Она развернула наши листочки из тетрадки в клеточку, быстро пробежала их глазами и улыбка, скрывшая с трудом удерживаемый смех, тронула ее губы.
– Так-так, интересно, – произнесла Клавдия Ивановна, – очень интересно. Да вы садитесь, – обратилась она ко мне и Витьке, по-прежнему стоящих за партой, – потом разберемся. А сейчас, дети, мы с вами кое-что почитаем.