Всего за 250 руб. Купить полную версию
Стихотворение-поэма "Соловей и роза": парадокс любви как основная форма человеческого существования
Стихотворение-поэма "Соловей и роза" (1847, 1848) из цикла "Подражание восточному" представляется нам интересным в плане концептуального осмысления художественно-философской системы поэта. Это стихотворение может стать ключом к осмыслению всей духовной биографии Фета. Фетовед В.Н. Касаткина, имея в виду включение этого стихотворения в "Вечерние огни", называет его "обширным стихотворением, объединившим 40-е и 80-е годы" [1: 77]. Мы же хотим расширить смысловое содержание этого высказывания: произведение дает возможность целостного осмысления многих художественно-эстетических особенностей творчества поэта, оно объединяет то, с чего начал Фет свое творчество, с тем, к чему пришел в конце творчества.
В стихотворении использован парный восточный образ соловья и розы, через который выписан диалог – "Он" и "Она". Местоимения "Он" и "Она" очеловечивают созданный диалог, придают ему характер рассуждений о любви, жизни, вечной дисгармонии в ней.
Если в стихотворениях "О, если бы озером был я ночным..." (цикл "Из Гафиза"), "Восточный мотив" (цикл "Подражание восточному") Фет, используя принцип двучленного параллелизма, выстраивает парадигматический ряд парных образов, свидетельствующих о гармонии, полноте бытия, то в данном стихотворении, при наличии как идеального содержания, так и идеальной формы любви (любовь соловья и розы), гармонии, полноты бытия нет. В этом парадокс любви как основной формы человеческого существования, который заложен в сути самой природы.
Построчный анализ стихотворения дает интересные наблюдения. Смысловая, философская нагрузка произведения возложена на лирического субъекта, рассуждения которого о пантеистически представляемом "саде мироздания" предваряют диалог между "Он" и "Она":
Небес и земли повелитель,
Творец плодотворного мира
Дал счастье, дал радость всей твари
Цветущих долин Кашемира.
И равны все звенья пред Вечным
В цепи непрерывной творенья,
И жизненным трепетом общим
Исполнены чудные звенья.
Эта часть стихотворения в смысловом своем содержании перекликается со стихотворением "О, если бы озером был я ночным..." – она о полноте, гармонии мира "Творца плодотворного". Философская мысль этой части – в интенции "Творец плодотворного мира / Дал счастье, дал радость всей твари..." Однако появившийся в третьей строфе образ "дрожащей бездны", определяющий суть мироздания ("дыханье полудня и ночи"), исподволь в контекст гармонии вводит мотив не просто восторга, но восторженного ужаса, страха:
Такая дрожащая бездна
В дыханьи полудня и ночи
Что ангелы в страхе закрыли
Крылами звездистые очи.
Следующая часть стихотворения, начинающаяся с противительного союза "но", представляет собой описание любви соловья и розы, которые там же, "в саду мирозданья, где радость и счастье – привычка", но они "забыты, отвергнуты счастьем..." Выписывается своебразная философия "Но", философия закономерности абсурда, через которую только и возможно осмысление мира "Творца плодотворного". Соловей и роза вопреки всеобщему закону не равны "пред Вечным / В цепи непрерывной закона":
И любят друг друга, – но счастья –
Ни в утренний час, ни в вечерний.
В следующей строфе ("И по небу веки проходят, / Как волны безбрежного моря, / Никто не узнает их страсти, / Никто не увидит их горя") метафорическое выражение вечности как бы закрепляет утверждение, высказанное выше.
Диалог "Он – Она" – свидетельство дисгармонии отношений:
Ты поешь, когда дремлю я,
Я цвету, когда ты спишь;
Я горю без поцелуя,
Без ответа ты грустишь.
Следующий фрагмент произведения:
Я дремлю, но слышит
Роза соловья;
Ветерок колышет
Сонную меня.
Звуки остаются
Все в моих листках;
Слышу, – а проснуться
Не могу никак.
Заревые слезы,
Наклоняясь, лью.
Пой у сонной розы
Про любовь мою!
Все стихотворение проникнуто чувством трагической неизбежности дисгармонии как абсурдного закона бытия, которая и определяет характер диалога.
Эстетически воспринятый парный образ соловья и розы, олицетворяющий идею гармонии-красоты как одухотворение природы, всего мира, содержит одновременно и чувство трагической неизбежности дисгармонии. Эмоциональное воздействие этого образа – освобождение человека от неизбежного страдания, мучительного опыта жизни, приближение к опыту экзистенциального прозрения: гармония-красота мимолетна, слишком хрупка, мысль о трагической неизбежности дисгармонии выверяется чувством красоты, гармонии. В то же время ясно, что одна красота есть смысл жизни. Во всем этом Фет близок к Шопенгауэру.
В контексте сказанного любопытно рассмотреть стиховую форму этого произведения. Ощущению дисгармонии, несоответствия способствует размер стихотворения – сочетание амфибрахия с хореем и ямбом, амфибрахия с анакрузой, сочетание длинных строк с короткими. Ритмический "сбой" художественно оправдан, в диалогах "Он – Она" мы буквально физически ощущаем эту дисгармонию отношений.
Рассмотрим стиховую форму этого произведения. Первая часть, в которой даются ключевые определения-сентенции "плодотворного мира", философия "Но", когда по логике вещей должно быть одно, но жизнь преподносит другое, написана трехстопным амфибрахием, с нерифмующимися первыми и третьими строками, зато рифмующимися вторыми и четвертыми. Ритмический рисунок этой части, образованный трехстопным амфибрахием с женской клаузулой, способствует выражению эмоционального тона рассуждений, философствования.
Первая часть первого диалога "Он – Она" состоит из шести строк, написана четырехстопным хореем. Третий и шестой стихи усеченные, создают мужскую клаузулу. Вторая часть тоже состоит из шести строк, четыре строки (первая, вторая, четвертая, пятая) написаны четырехстопным хореем, а две строки (третья и шестая) – короткие, усеченные, их размер – трехстопный хорей с мужской клаузулой, тогда как остальные стихи имеют женскую клаузулу.
Вот первая часть диалога:
Он
Рая вечного изгнанник,
Вешний гость я, певчий странник;
Мне чужие здесь цветы;
Страшны искры мне мороза.
Друг мой, роза, дева-роза,
Я б не пел, когда б не ты.
Она
Полночь – мать моя родная,
Незаметно расцвела я
На заре весны;
Для тебя ж у бедной розы
Аромат, краса и слезы,
Заревые сны.
Первая часть второго диалога состоит из двух строф-четверостиший, написана пятистопным ямбом с рифмующимися первыми и третьими строками с женской клаузулой, вторыми и четвертыми с мужской клаузулой. Пятистопный ямб с дополнительной внутренней рифмой придает стихам напевность, мелодичность. Если в первом диалоге Он, как бы характеризуя себя ("вешний гость я, певчий странник"), представляет себя "другу" своему, "деве-розе", то во втором диалоге его обращение к "деве-розе" – выражение чувств влюбленного сердца:
Он
Ты так нежна, как утренние розы,
Что пред зарей несет земле восток;
Ты так светла, что поневоле слезы
Туманят мне внимательный зрачок;
Ты так чиста, что помыслы земные
Невольно мрут в груди перед тобой;
Ты так свята, что ангелы святые
Зовут тебя их смертною сестрой.
Вторая часть диалога состоит из двух четверостиший, написанных четырехстопным хореем, с рифмующимися первыми и третьими, вторыми и четвертыми строками, женская клаузула чередуется с мужской. В этой части выстраивается антитеза "Ты – Я": "Ты поешь, когда дремлю я, / Я цвету, когда ты спишь; / Я горю без поцелуя; / Без ответа ты грустишь", смысловое ее содержание – дисгармония. Второе четверостишие, начинающееся с "но", придает дополнительную семантику парному образу: вопреки всему – желание гармонии, любви: "Но ни грусти, ни мученья / Ты обманом не зови: / Где же песни без стремленья? / Где же юность без любви?"
Первая часть третьего диалога состоит из двух четверостиший. Как и во второй части первого диалога, в ней – сочетание четырехстопного хорея с трехстопным с короткими, усеченными вторыми и четвертыми строками, с мужской клаузулой. В этой части – обращение соловья к "деве-розе", по которому можно судить о главной формуле-тезе жизни "Я – Ты" ("дева-роза" – соловей), которая и должна формировать мир отношений.
Вторая часть третьего диалога – пространный, пятистрофный монолог "девы-розы". Вся часть написана трехстопным амфибрахием, причем с анакрузой в каждой строке: "за", "но", "на", "что" – в первой строфе, "за", "го", "ве", "не" – во второй и т.д. Анакруза затрудняет ритм стиха, который художественно оправдан, соответствует авторскому замыслу: создается эффект неторопливого, "полусонного" повествования. Анакруза, тем самым, становится средством художественного, эмоционального воздействия на читателя. "Дева-роза" как бы укачивает своего возлюбленного, сторожит его сон, а перед тем как заснуть самой, будит своего возлюбленного:
Зацелую тебя, закачаю,
Но боюсь над тобой задремать:
На заре лишь уснешь ты; я знаю,
Что всю ночь будешь петь ты опять.
Закрываются милые очи,
Голова у меня на груди.
Ветер, ветер с суровой полночи,
Не тревожь его сна, не буди.