Всего за 250 руб. Купить полную версию
И, наконец, стихотворение весьма любопытно своей метафорической системой, тяготеющей к олицетворению, основанной на антропоморфическом понимании природы, когда природное состояние выписывается "на языке" эмоционально-психологических, физических состояний человека ("гроза седая", "дышит зыбь морская", "не опомнится от бури", "спит челн убогой, как больной от страшной мысли", "лес не шелохнется", "час, словно плачет и смеется"). Подобный принцип метафоризации характерен для арабской поэзии [7: 156]. В персидской поэзии суфийский подтекст еще более усложняет метафорическую систему, что можно без труда увидеть на примере творчества Хафиза – поэта любви, в котором образно-понятийная игра имеет двойной уровень по той причине, что персидская поэзия закодировала истину бытия в понятие "любовь". Через язык любви к земной женщине она говорит о любви к Богу, с другой стороны, о земной женщине она сумела сказать, как о богине. Сквозные образы розы, соловья, ветра, жемчуга, родника и др. у Хафиза – метафора любви, близкая к олицетворению. Смысл образно-понятийной игры в авторском сознании Хафиза объясняется универсальным пониманием любви как сути природы. Антропоморфизм в понимании природы как раз и заключается в обожествлении земной женщины, когда она становится сутью природы как таковой в целом.
Природа как мир у Хафиза сужается до пространства двоих, мужчины и женщины:
О, если б улица твоя сделалась тропой,
Я увенчал бы дни свои одним свиданием с тобой!
<...>
В развалинах моей души гнездится по тебе тоска, –
Скитаясь, видно, не нашла она обители иной.
(Перевод С. Липкина)
Пространство любимой становится метафорой любви. Антропоморфическое понимание природы у Хафиза присутствует при описании мира души в диалоге (возможном или состоявшемся) с любимой, который и содержит истину бытия, поскольку мужчина и женщина и есть две сущности Бога.
В цикле "Море" у Фета есть еще три стихотворения ("Вчера расстались мы с тобой", "Море и звезды", "Качаяся, звезды мигали лучами..."), в которых образы моря, неба, выраженные через "морскую" стихию, становятся метафорой человеческих чувств, семантизирующихся в контексте основного мотива этих стихотворений – диалога "Я – Ты".
В стихотворении "Вчера расстались мы с тобой" (1864) море в двух его состояниях (когда "морская бездна бушевала" и когда "волна светла") является явной метафорой человеческих чувств в двух ситуациях (расставания и встречи), темпорально определенных через образы "вчера" и "ныне".
Контекст образа "вчера" определяет эмоционально-душевное состояние лирического героя в ситуации, когда "расстались". После резкого, рубленного определения "Я был растерзан" идет образ морской бездны, который является коррелятом сущностного и экзистенциального бытия:
Вчера расстались мы с тобой.
Я был растерзан. – Подо мной
Морская бездна бушевала.
Волна кипела за волной
И, с грохотом о берег мой
Разбившись в брызги, убегала.
Обращает на себя внимание синтаксическое оформление этой части стихотворения. В первых трех предложениях, предельно лапидарных, выражен основной смысл ситуации. Тире между вторым и третьим предложениями и есть знак коррелята между "стихией" человеческой души и стихией моря.
Подчеркнем, что подобное экзистенциальное осмысление образа моря есть и у Хафиза ("Ночь темна, свирепы волны, глубока, страшна пучина, – / Там, на берегу, счастливцы знают ли, что тонем в море?"), и у Фета в цикле "Из Гафиза" ("Грозные тени ночей, / Ужасы волн и смерчей, – / Кто на покойной земле, / Даже при полном желаньи, / Вас понимать в состояньи?").
Вторая часть стихотворения, темпорально определенная через образ "ныне", начинается со сравнения души лирического героя с морской волной, которая "светла". В основе поэтизации морской волны лежит принцип антропоморфизма:
А ныне – как моя душа,
Волна светла, – и, чуть дыша,
Легла у ног скалы отвесной...
Таким образом, образ "светлой" морской волны становится метафорой гармонии, любви. В великолепной картине ночного моря с луной образ "светлой" морской волны, "погруженный" в лунный свет, становится олицетворением всего земного и небесного, поскольку земное и небесное и есть две ипостаси божественной сущности:
В ней и земля отражена,
И задрожал весь хор небесный.
В стихотворении "Море и звезды" (1859) гармония как основной смысл его присутствует уже в первой строке: он в событие (в бахтинском определении) лирических героев ("мы оба глядели"). Напряжение, имеющееся во второй строке ("Под нами скала обрывалася бездной"), снимается романтическим описанием "затихавших волн" и ночного неба.
Обычная для Фета зрительная игра с пространством, в которой море и небо – явления одной стихии, приводит к символическому образу трансцендентного "края родного" – образу, буквально, символистскому, характерному для А. Белого, А. Блока:
Любуясь раздольем движенья двойного,
Мечта позабыла мертвящую сушу,
И с моря ночного и с неба ночного,
Как будто из дальнего края родного,
Целебною силою веяло в душу.
Морская стихия своими колыхательно-колебательными движениями "затихавших волн" оказывает успокаивающее, убаюкивающее воздействие, стилистически выраженное повторяющимся "как будто":
Всю злобу земную, гнетущую, вскоре,
По-своему каждый, мы оба забыли,
Как будто меня убаюкало море,
Как будто твое утолилося горе,
Как будто бы звезды тебя победили.
Известно, что мир в картине мира художника выступает в то же время образом самого субъекта. Как свидетельствует вышеприведенный анализ стихотворений, художественная картина Фета как мироздание не является картиной в западном смысле этого слова, когда художник "пишет картину с позиций наблюдателя, что сообщает картине прямую (линейную) перспективность изображения, масштабность относительно положения рисовальщика, обуславливает видимость или невидимость предметов" [3: 101]. Художественная картина Фета – это не антропоцентрически выстроенный мир, характерный западному художнику, а мир сам по себе, со "встроенностью" в него субъекта восприятия, что является свойством восточного художника. Художественная картина мира Фета как картина мироздания – это мимолетное и зыбкое мгновение, схваченное как представление, восприятие мира. Мгновение у Фета – внутренне проявившийся момент сущности, в котором прозрение мироздания, в нем – "процесс" "встроенности" субъекта восприятия как необходимое условие при создании картины мира. Не случайно, фетоведы говорят о стремлении поэта "запечатлеть вечность в одном мгновении" через создание поэтом видения макрокосмоса через микрокосмос [8: 36].
Мгновение как внутренне проявившийся момент сущности – это дар художника, дающий ему свободу творчества. В этом даре – способность в мгновение представить свой творческий замысел как целое, прозреть его. (По Гартману, целое дается гениальному замыслу в мгновение [9: 92].)
Белый называет мгновением "временную форму индивидуального содержания" ("индивидуальное содержание" поэта – это его творчество). Мгновение, по Белому, не предел делимости времени, а "совокупность моментов, объединенных индивидуальным единством содержания; это единство протекает перед нами как замкнутый сам в себе мир; погружение в этот мир есть процесс переживания; пережить мгновение – пережить индивидуальный процесс как процесс, замкнутый со всех сторон <...>" [9: 60]. Чрезвычайно важным для нас является определение Белым символа как исходного образа в тех структурно-семантических отношениях, которые позже были названы как синтагматические, парадигматические. Он пишет: "Символы определяли мы со стороны метафизики как единство форм и их содержаний; символическое содержание, являя нам разнообразие единого (линейное развертывание образа в парадигматических его определениях. – А.С.), находится в противоречии с содержаниями имманентной действительности; эта последняя является новой в каждом индивидуальном комплексе (смысловые, синтагматические определения. – А.С.); мир с этой точки зрения есть собрание индивидуальностей" [9: 60].
ЛИТЕРАТУРА
1. Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. М., 1993.
2. Смирнов А.В. Великий шейх суфизма. Опыт парадигмального анализа философии Ибн Араби. М., 1993.
3. Мамонова М.А. Запад и Восток. Традиции и новации рациональности мышления. М., 1991.
4. Степанянц М.Т. Суфизм: оппонент или союзник рационализма // Рационалистическая традиция и современность. Ближний и Средний Восток. М., 1990. С. 193–205.
5. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление / Пер. А. Фета. СПб., 1844.
6. Шпенглер О. Закат Европы: в 2 т. Т. 1. М., 1993.
7. Шидфар Б.Я. Образная система арабской классической литературы. М., 1974.
8. Шеншина В.А. А.А. Фет как метафизический поэт // А.А. Фет. Поэт и мыслитель: сб. науч. тр. М., 1999.
9. Белый А. Символизм как миропонимание. М., 1994.