Всего за 320 руб. Купить полную версию
На вопрос, как могут в одном слове, под одной и той же фонетической крышей уживаться несколько значений, порой не имеющих явной родственной связи друг с другом, лингвистика находит окольный ответ – это явление многозначности, или полисемии. Единство слова в плане значения, говоря образно, лопнуло по швам. Утверждение того, что перед нами "одно и то же слово", мотивировано тем, что данная языковая многозначная единица имеет единую звуковую оболочку. Правда, это единство растворяется во множестве грамматических форм, ср. идти, шли, шел и их вариантов, ср. войти, пойти, зайти. Однако никому не приходит в голову вести речь об одном и том же слове в случае, если словесные формы не имеют ничего общего в звучании, но обладают одинаковыми или тождественными значениями, ср. шагать, ходить, ступать, течь (ср. кровь идет). Разлад в понимание единства словесной формы и единства слова вносят также явления супплетивизма в языке, ср. я – меня; хорошо – лучше, много – больше. Лингвистика утверждает, что это парные формы одного и того же слова, образованные от разных основ. Логика таких рассуждений вызовет улыбку, если мы попытаемся примерить ее к предметной действительности, заявив, например, что два стула, имеющие разную конфигурацию, это один и тот же предмет.
Еще большие сомнения вызывают лингвистические обороты, давно ставшие шаблонными, ср. значения слова, содержание слова. Во-первых, значение и содержание – это термины, отражающие разные концептуальные подходы, которые трудно уровнять или примирить. Во-вторых, подспудно подразумевается, что значение или содержание – это какие-то идеальные состояния слова, находящиеся внутри него. Если принять эту точку зрения, значит, согласиться с тем, что мы имеем дело не с лингвистической метафорой, как и во многих других случаях (ср. язык обозначает, язык выражает), а с действительным положением дел – есть слова, внутри которых локализованы значения или содержательные признаки. Соответственно есть язык, который обозначает и выражает. А что тогда делает мыслящий и говорящий субъект, который пользуется языком как средством общения? Может быть, все-таки обозначает и выражает субъект с помощью языка, а не сам язык? На каких основаниях действия субъекта приписываются инструменту? Понимать лингвистические обороты в буквальном, а не в метафорическом смысле, – это все равно, что руководствоваться прямым толкованием переносных значений слов, ср. сердце радуется (= *улыбается, смеется, скачет от восторга); сыпать соль на раны (= * взять солонку или пачку соли и щепотками посыпать открытые раны на теле). Любой нормальный человек скажет по этому поводу – это или шутка, или полная деградация умственных способностей человека. Никто не говорит, правда, о девальвации лингвистических высказываний.
Членение целого на структурные части во многих случаях осуществляется не в соответствии, а вопреки природе предмета, "на ощупь", "методом проб и ошибок", без учета его закономерного, объективного функционирования "для себя", и, возможно, "для другого объекта", а не "для субъекта". Нарушается принцип объективного детерминизма – согласованности предмета с окружающим миром без конфликта, без разрушительного антагонизма.
Таким образом, любое исследование можно сделать наиболее доказательным только в том случае, если анализировать и синтезировать объект по единой схеме или единой модели. Такое единство будет практически ценным и целесообразным как в случае с "автомобилем", т. е. с артефактом. Выход анализа и синтеза на единую модель станет теоретически ценным достижением только тогда, когда это не будет направлено против природы объекта познания, т. е., когда анализ и синтез будут ориентированы на "живое", динамическое состояние исследуемого объекта.
Исходя из сказанного, можно сделать вывод, что в лингвистической методологии речь должна быть первичным объектом исследования, а язык – вторичным.
В связи с вышеизложенным возникает вопрос: можно ли, проводя динамический анализ, вычленить часть из целого как такового лишь на основании функциональной и конфигурационной автономии этой части, т. е. на базе тех главных признаков, которые отличают эту часть от других частей? – Вычленение части из целого по автономной конфигурации и функции – это безусловное (необусловленное) вычленение. Такой анализ, конечно, является ограниченным (рис. 7).
Рис. 7
Здесь стороны четырехугольника символизируют не только конфигурацию его как предмета, но и стороны его "отсечения" от других частей целого. Здесь четырехугольник представляет часть какого-то предмета без показа своих детерминирующих и детерминируемых связей с другими частями целого.
Часть соотносится с целым только посредством других составных частей целого, а также посредством своих собственных частей (рис. 8).
2 2 Рис. 8
Здесь (а) соотносится (R) с (b) посредством одной из своих частей (сторон) – 1а2, точно так же (b) соотносится с (а) посредством 1b2.
Полную формулу соотношения как тождества можно записать следующим образом: aRb = (1a2) R (1b2).
Следует сказать, что (а) как часть (1а2) обусловлена (>) реляцией к (b), или (1b2), ср. a > (1a2) R (1b2).
Отсюда: a < aRb; b < bRa, где (а) как относительно целое подразумевает, или обусловливает (<), свое отношение (R) к (b), т. е. предполагает всю реляцию, включая себя (aRb). Аналогичную интерпретацию имеет (b).
Следует уточнить, что часть целого вступает в отношение с другими частями целого или посредством одной своей (задействованной) части, или посредством некоторых своих частей, или посредством всех своих частей. Конечно, понятие "весь" здесь должно восприниматься как относительное. Само отношение (R) может быть охарактеризовано в общих чертах как каузальное, или причинно-следственное.
Итак, целью анализа вообще является не автономная, а динамическая, обусловленная часть. Целью синтеза вообще является "живое", функционирующее целое, части которого вычленены не конвенционально, а в соответствии с объективным согласием – детерминированности и каузируемости со стороны собственных, внутренних микрочастей и чужих, внешних макрочастей.
Осуществление анализа и синтеза по единой схеме или модели является полезной тавтологией. Анализ по конвенциональной схеме статичен и непродуктивен в плане познания. Синтез, базирующийся на частях, полученных в ходе динамического анализа, может осуществляться разными комбинаторными путями, т. е. проводиться по разным схемам или моделям. В этом и заключается его потенциальная познавательная ценность.
2. Основы когитологии
В следующих разделах исследования мы еще раз обратимся к уже известным нам методологическим параметрам, а именно, к части и целому; анализу и синтезу, тождеству и аналогии, не как к исследовательским процедурам или способам объяснения лингвистических феноменов, а как к процессам, происходящим в языке и речи, в сознании и мышлении, а также на стыке их взаимодействия. Кроме того, когитологические аспекты исследования не будут правильно осознаны без освещения многогранной природы понимания, без описания онтологических и коммуникативных условий его реализации. Логическим решением проблем, проинтерпретированных в предыдущих разделах, является презентация морфотемного языка, который может использоваться в исследованиях когитологического направления.
В заключительных разделах речь пойдет об основных единицах объективации и репрезентации когитологических сфер – языкосознания и речемышления. К таким единицам относятся лингвема и локутема. Отказ от расплывчатых терминов типа "слово в системе языка" и "слово в речи" обоснован тем, что введение новых, более точных терминов, лингвема и локутема, позволяет исследовать интегративные процессы, охватывающие следующие соотношения:
1) взаимопереходы языковой и речевой единицы;
2) соотношение, или двустороннее отношение языковой единицы и мыслительного понятия;
3) соотношение, или двустороннее отношение речевой единицы и мыслительного понятия;
4) регламентирующую функцию коммуникативной единицы (коммуникемы) по отношению к речемыслительной единице – локутеме;
5) соотношение единицы мыслевыражения (когитемы) и обозначаемой комплексной единицы мышления – концептемы;
6) соотношение единицы мыслевыражения (когитемы) и речемыслительной единицы – локутемы, а также коммуникативной единицы – коммуникемы.
Несмотря на непривычность и новизну, новая терминология достаточно прозрачна. Она также подчинена интегративному (синтетическому, синкретическому) принципу когитологического подхода.
Для того чтобы освободиться от общепринятого шаблонного понятия "анализ", настраивающего нас на традиционные процедуры разложения целого на части (= "умерщвления целого"), мы будем чаще использовать понятие "исследование", которое предполагает взаимодействие процессов анализа и синтеза, и позволяет акцентировать в большей степени понятие "синтез". Границы естественного языка и терминологического языка науки не позволяют нам вводить в обиход вместо привычных оборотов типа "анализ языка", "анализ речи" такие выражения, как "синтез языка", "синтез речи", чтобы показать, что воплощает в себе язык и что конденсирует в себе речь.