Всего за 139 руб. Купить полную версию
В пору замысла "Влюбленного беса" и написания "Гаврилииады" Пушкин видел мир как воплощение иудеохристианской дихотомии: Бог и Дьявол, Мария и Иисус, Иоанн Креститель и Христос. Единственная смута тогдашних пушкинских мыслей – проблема теодицеи: как совместить Благо, идущее от Господа с существованием зла? Почему падшему ангелу заказано возвращение на небо? Разве не на руку для высшего Блага и человека возвращение падших бесов к небесным престолам и оскудение зла на земле?
Мысли поэта в кишиневскую пору окутывал чад скепсиса.
Уже на закате судьбы, Пушкин в своих заметках о Байроне, по сути, раскрывал дух своих, а не байроновских богоборческих дерзостей. "Вера внутренняя, – писал Пушкин, – перевешивала в душе Байрона скептицизм, высказанный им местами в своих творениях. Может быть даже, что скептицизм сей, был только временным своенравием ума, иногда идущему вопреки убеждению внутреннему".
"Своенравие ума", как снайперски сказано!
Захваченный подобным "своенравием ума", Пушкин в истории "Влюбленного беса" сочиняет прозаический вариант "Гаврилииады", где появление женихов непорочной Веры, Павла и Варфоломея, тайно повторяет сватовство самого Бога к Марии, пославшего ей через ангела Благую весть о скором зачатии божьего сына. В этом раскладе роль мадонны играет Вера, место божественного Жениха занимает Павел, а задачу посланника ангела исполняет Варфоломей.
Но грех, говорит поэт, стережет все пути, в том числе и пути Божьи.
По замыслу Пушкина в историю небесной женитьбы вмешивается бес Варфоломей, настолько влюбленный в Веру/Марию, что готов отказаться от своей греховной природы ради этой любви. Казалось бы, у Варфоломея есть шанс оставить мир зла. Но!
Но Господь отвергает притязания падшего ангела на возвращение к Свету: мировая гармония – свыше! – предполагает существование и зла, и греха, и гибель души и смерть.
Варфоломей возвращается с небес с пустыми руками, без прощения и, покорившись Божьему приговору: будь бесом! превращается в образину сатанинскую, в обезьяну косматого адского пламени, которая, кощунствуя и глумясь, сжигает и уединенный домик, и обмытый кухаркою труп старухи на обеденном столе.
Бог замешан в грехах зла – вот тайный приговор Пушкина в истории "Влюбленного беса", но эта вина есть одновременно основание для гармонии мира: бес должен следовать своему долгу зла и не дело ему сворачивать с мировой колеи.
Виноватость Бога не повод для отчаяния, считает Пушкин, и резко переводит жанр петербургской притчи в народный фарс, когда описывает пожар, куда плюсует героизм бравого капрала, который божится, что видел беса, и до конца жизни рассказывает в кабаках о своем подвиге, получая от кабатчика чарку пенника. Огонь, жуть, влюбленный черт, капрал, стол со старухой – весь гиньольный финал рассказа, сам пушкинский юмор говорит нам о том, что в ту пору рассказчик пребывал в полном согласии с гармонией мира.
Короче, дихотомия "Влюбленного беса" выдерживает атаку пиитического скепсиса.
Совсем иначе сложилась история карточной триады.
В "Пиковой даме" взгляд Пушкина на бытие уже исполнен черного отчаяния.
Развязка повести говорит о полном разрушении гармонии.
Вседержитель (он же туз, он же паук, он же банкомет игры и хозяин всех карт) уже в первом эпиграфе подозревается в скрытом умысле против мира: "Пиковая дама означает тайную недоброжелательность".
Вселенная повести вписана в замкнутый треугольник.
Вместо творящей диады Единого перед нами зловещий мир треугольников, которые согласно Платону положены в основание мира и никаких других первоэлементов бытию не дано, мир есть бесконечный расклад и пассы таких треугольников. Перед нами очертания какой-то божественно-дьявольской игры.
Если, например, в "Повестях покойного Ивана Петровича Белкина" мир повествования сразу вручен в руки покойника-автора, где жизнь есть смесь живых и мертвых, если в "Сказке о золотом петушке…" царство царя Додона подчинено скопцу и его петушку (фаллосу) на золотой спице, то мироздание "Пиковой дамы" принадлежит паутине, в центре которой огромный паук, тот что занимает престол Божий, где высшая Троица: Бог, Сын и дух святой всего лишь эманации тайной недоброжелательности Пиковой Дамы, а игральные карты тройка (сын), семерка (дух), туз (Господь), – это элементы высшей игры, смысл и правила которой нам неизвестны.
Бог безмолвствует словно сфинкс.
Если мы приступим с отчаянием к Небу, как приступает на коленях Германн к сердцу графини, вымаливая тайну у сфинкса, если мы сумеем вырвать ответ из мертвых уст, то услышим страшную истину сотворения мира.
Это была шутка, клянусь вам! Это была шутка!
Этим нечего шутить, восклицает в отчаянии человек.
Эпиграфом к этому восклицанию Германна, можно поставить и рефрен влюбленного беса Варфоломея: человек, ты не со своим светом связался.
В уме Пушкине гармония и дисгармония сошлись в поединок.
В "Пиковой даме" дух поэта черен, как петербургская ночь.
В истории "Влюбленного беса" душа поэта еще бродит в сумерках петербургских белых ночей, и он еще способен шутить, пусть эта шутка звучит сквозь зубы.
Почему старуха вдова у Пушкина в истории "Влюбленного беса" настойчиво подается как отрицательный персонаж?
Первый раз, в самом начале – устами автора:
"С другими старухами она, не знаю почему, водилась вовсе неохотно; зато уж и старухи ее не сильно жаловали; они толковали, будто с мужем жила она под конец дурно, утешать ее ходил подозрительный приятель; муж умер скоропостижно – и бог знает, чего не придумает злоречие".
Затем о старухе говорит Варфоломей:
"Да! Да! Я забыл о твоей Васильевской ведьме".
И, наконец, в конце в сцене пожара, мелькает еще одна характеристика:
"Сбежалась толпа зрителей, и в числе их благочинный церкви Андрея Первозванного, который шел с дарами посетить умиравшую. Он не был в особенных ладах с покойницей и считал ее за дурную женщину…"
Короче, чаша весов явно склоняется к тому, что мать ангела Веры была ведьмой.
Если это так, – тогда многое принимает весьма неожиданный поворот, несомненно, просчитанный Пушкиным, но никак не акцентированный Титовым, который этого расчета либо просто не увидел, а скорее не сумел воплотить.
Повторив в "Пиковой даме" позже некоторые мотивы из похищенной Титовым повести, Пушкин в образе Пиковой дамы подчеркнул ее двойную природу. Как и положено карте у дамы две головы, которые смотрят в разные стороны и две природы, физическая и мистическая. С одной стороны, она знатная старуха, бабушка Томского, воспитательница бедной Лизы графиня Анна Федотовна, с другой – пиковая дама в колоде карт, знак тайной недоброжелательности, ожившая покойница, хранительница секрета Сен-Жермена.
Логично предположить, что этот же принцип был использован Пушкиным и в ранней повести "Влюбленный бес", которая была прологом к истории Германна.
Поставив законный вопрос: а какова же двойная природа Васильевской ведьмы, мы легко находим ответ в пушкинском же рассказе: и старуха, и молодая соблазнительница Павла, графиня Настасья – это одна и та же дьяволица.
А вот еще один аргумент в пользу этой версии.
В повести болезнь старухи четко синхронизирована с визитами Павла к обворожительной графине. Старая дьяволица тает, от непосильных уже, дьявольских превращений в красотку. Вот почему она вдруг слегла, как только Павел увлекся новым предметом страсти.
После каждой встречи Павла с красавицей болезнь старухи усиливается, и, наконец, последнее ночное любовное свидание Павла с графиней окончательно подводит черту под силами старой чертовки, настал последний день ее жизни.
В пересказе Титова читаем:
"Но в этот день, – заметьте, это было на другой день рокового свидания Павла с прелестной графиней, – опасность слишком ясно поразила вещее сердце дочери".
Это явно пушкинское "заметьте" (которое вставлено Титовым без осмысления) дорого стоит.
Павел стал жертвой сатанинского обольщения, та которую он любил, каковую принимал за красавицу и которой так пылко добивался, была на самом деле страшной каргой, матерью ангела Веры, Васильевской ведьмой.
Отсюда сразу понятно, почему она поселилась в таком глухом уединении. Да чтобы не слышать церковного перезвона! У Пушкина прямо сказано: не было поблизости ни одной церкви, кроме как на углу 6-й линии, где стоял храм Андрея Первозванного.
Раз вдова-ведьма в двух лицах, понятно, почему после смерти старухи, исчезла и прелестная графиня.
Раз вдова – ведьма, понятно, почему и после смерти, мертвая карга может поднять иссохшую руку и из гроба погрозить дочери: слушайся Варфоломея.
Она сводничала Варфоломею в браке с дочерью, как тот сводничал Павлу в истории с прелестной чертовкой.
Понятна, наконец, и та страшная гибель домика, где в огне адского пламени сгорает стол с телом ведьмы-покойницы. А на попытку священника спасти хотя бы тело – цитирую, – "чтобы доставить покойнице хоть погребение христианское", на грудь храброго капрала прыгает с потолка "образина сатанинская".
Нельзя отпевать ведьму.
Непонятно только почему у ведьмы столь прекрасная дочь, ангел Вера, чье имя в контексте повести невозможно не соотнести с верой христианской.
Постараемся ответить на этот вопрос чуть ниже, а пока обратим тот же вопрос – о двойной природе – в сторону Варфоломея.