Всего за 139 руб. Купить полную версию
7. Кроме того, там, где иезуит Титов употребляет слово "распятие" (это в сельском-то домике!), я восстановил пушкинское "икона".
Пожалуй, все.
Нет, не все… есть один эпизод, который я долго хотел просто вычеркнуть и все же оставил.
Получив любовное письмо от графини, беспечный повеса Павел вдруг расчетливо прячет письмо в шкатулку с мыслями о том, что, мол, теперь она в его руках – если красавица откажет в свидании, он пригрозит придать письмо огласке и все равно добьется любви.
Этот шантаж вовсе не в духе простодушного Павла, в котором заметны черты будущего героя капитанской дочки Петруши Гринева, а в дядьке Лаврентии мерещится будущий дядька Савельич.
Скорее всего, это единственный эпизод, лично сочиненный самим Титовым!
Тут видна вся низость этого светского негодяя, который решился обокрасть Пушкина и ханжески явился к нему под мас-кой смирения, а на самом деле шантажируя позой показного раскаяния аристократизм поэта и бессовестно злоупотребляя его честью.
Что ж, оставим след когтя влюбленного архивного беса на пушкинской странице. След шантажиста.
Итак, кое-что я специально не вычеркнул.
А кое-что даже добавил, правда, чуть-чуть, но без этих добавлений как суп без соли и мясо без перца… Тут образчиком стала смешная история с бравым пожарником в финале ВБ. Настроившись на нотки юмора, я кое-где тронул выправленный рассказ смеховым ауканьем с тем как бравый капрал после пожара живописал в шинках встречу с рогатым.
8. Наконец, я решил выстроить повесть в соответсвии с пушкинским Планом ВБ, где красноречиво стоит пушкинская дата указанных событий:
Москва. 1811 год
Пушкин ничего не делал случайно.
Концентрация его рассказов равна роману.
Так и тут. 1811 год. Эта дата стоит неспроста, неспроста грехопадение Павла и потуги влюбленного беса вкупе с финальным пожаром поставлены Пушкиным прологом к нашествию Наполеона и пожару Москвы. Во вселенском эпизоде из судьбы французского исправителя мира Пушкин видел созвучие с частным случаем, который случился в Москве (Петербургом она стала позже), с тем, как один бес решился свернуть с проторенных путей, и что из этого вышло.
Наполеон тот же влюбленный в столицу бес, бес, очарованный видом старой столицы с вершины Поклонной горы, где император напрасно поджидал бояр с ключами. И чем кончился этот восторг завоевателя – пожаром, космическим пепелищем.
У Титова ни слова нет о Наполеоне.
Думаю, у Пушкина в устном рассказе это имя мелькало, но оно было не услышано (отвергнуто) плагиатором, который, думаю, не желал видеть в Наполеоне такого же беса, как петербургский черт, только рангом выше, а силой страшнее.
Короче, я на свой страх и риск, вернул Наполеона на страницы рассказа, руководствуясь исключительно чувством осознанности пушкинской даты. Так, первый раз Наполеон мелькнул в эпизоде первого приезда Варфоломея в дом Веры, где зашел разговор о предстоящей войне с французами и второй раз в финале повести, в заключении, где наш Павел видит пожар Москвы. Герою у Пушкина всегда чрезвычайно важно видеть развязки событий. Так Гринев оказался на Красной площади, где был казнен Пугачев и тот узнал его в толпе у эшафота и даже кивнул головой, которая через минуту была в крови показана рукой палача народу. Такой же развязкой – пожаром Москвы – отмечена история нашего Павла. После такого и умереть можно.
Кроме того, Титов совершенно не видит, что Павел стал жертвою черта.Вот куда скрылся Варфоломей, – увы, черт поселился в душе несчастного юноши. Перечитайте эпилог, Павел явно одержим бесом. Отрастил бороду и волосы как священник (род тайного кощунства, черт в попе), подписывается престранным именем, кидается на прислугу… точно так же Германн, сошедший с ума, в психиатрический клинике воображает себя Пиковой дамой, каковая выкрикивает на весь свет секрет трёх карт: тройка, семерка, туз…
Овладев душой Павла, Варфоломей окончательно сводит юношу в гроб.
И еще.
Странно, но, упомянув в письме к другу дипломату пушкинскую деталь о том, что черти игравшие в карты у графини Настасьи-чертовки, зачесывали рога под высокие парики, деталь восхитившую слушателя, в своем пересказе Титов почему-то эту деталь опустил.
Что ж, с тем большим удовольствием мы ее восстановили.
И еще.
Перечитав прозу Пушкина, я выписал ряд пушкинских фраз, которые годились для моей затее, и могли лечь заплатками на титовское рубище. Например: "кровь моя закипела"; "ты лжешь, мерзавец, вскричал я в бешенстве"; "горячий лоб к оледенелому стеклу"; "удвоил внимание"; "да, чёрта с два!"; "с адской усмешкою"; и прочие мелочи, каковые расставил в повести.
При всей краткости и наивности этих замен, они все же придавали предложениям толику истинно пушкинской речи.
И, наконец.
Титов, упомянув несколько раз кошку в домике до пожара, после несчастья просто-напросто о ней забывает. Пушкин не мог бы забыть в описании пожара судьбу Вериной кошки. Уж что-что, а мир наших меньших братьев поэт всегда замечал с теплой сердечностью, (на красных лапках гусь тяжелый задумал плыть по лону вод; в салазки, жучку посадив, себя в коня преобразив, шалун уж заморозил пальчик и т. д.) что ж, любезный читатель, кошка в нашей повести от огня спасена.
ПОЦЕЛУЙ СТАРУХИ
Отвращение Пушкина как критерий мироустройства
Итак, повторю, "Пиковая дама" стала матрицей (и отчасти трафаретом), по которой мной производилась правка титовской записи.
"Влюбленный бес" – был рассказан на пять лет раньше, чем написана "Пиковая дама" (1833), но и после кражи Титова Пушкин не отказался от нескольких любимых мотивов, которые позже восстановил в "Пиковой даме".
Например, лейтмотив столбняка героя перед домом судьбы:
"Германн трепетал, как тигр, ожидая назначенного времени. В десять часов вечера он уже стоял перед домом графини. Погода была ужасная: ветер выл, мокрый снег падал хлопьями; фонари светились тускло; улицы были пусты. Изредка тянулся Ванька на тощей кляче своей, высматривая запоздалого седока. – Германн стоял в одном сертуке, не чувствуя ни ветра, ни снега… Швейцар запер двери. Окна померкли".
А вот похожий исток этой же ситуации из пересказа Титова, где Павел в нетерпении караулит минуту свидания:
"Не успело смеркнуться, как он уже бродил вокруг дома графини; не принимали никого, не зажигали огня в парадных комнатах, только в одном дальнем углу слабо мерцал свет: "Там ждет меня прелестная", – думал про себя Павел, и заранее душа его утопала в наслаждении. Протяжно пробило одиннадцать часов на Думской башне…"
Так же в пересказе Титова мы обнаружим и сцену видений героя, которую позже повторит Пушкин в "Пиковой даме".
Читаем в "Уединенном домике…":
"Распаленной его фантазии бессменно предстояли черные, большие, влажные очи красавицы. Они сопровождали его и во время сна; но сны, от предчувствия ли тайного, от волнения ли крови, всегда кончались чем-то странным. То прогуливался он по зеленой траве; перед ним возвышались два цветка, дивные красками; но лишь только касался он стебля, желая сорвать их, вдруг взвивалась черная, черная змея и обливала цветки ядом. То смотрел он в зеркало прозрачного озера, на дне которого у берега играли две золотые рыбки; но едва опускал он к ним руку, земноводное чудовище, стращая, пробуждало его. То ходил он ночью под благоуханным летним небосводом, и на высоте сияли неразлучно две яркие звездочки; но не успевал он налюбоваться ими, как зарождалось черное пятно на темном западе и, растянувшись в длинного облачного змея, пожирало звездочки".
В "Пиковой даме" Пушкин повторит и сцену сновидений героя, чрезвычайно важную для понимания высшего смысла петербургской истории:
"Тройка, семерка, туз – преследовали его во сне, принимая все возможные виды: тройка цвела перед ним в образе пышного грандифлора, семерка представлялась готическими воротами, туз – огромным пауком".
В одном предложении перед нами проходит путь человека из загадки сфинкса, заданной Эдипу: утром он ходит на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех.
Юность – пышный цветник, зрелость – узкие врата участи и финал – огромный паук, Провидение, всепожирающая смерть.
В "Пиковой даме" есть прямой намек на роковую судьбу Эдипа.
Сын (в сцене похорон графини мелькает фраза, что Германн побочный сын покойницы) так вот, сын мечтает стать любовником своей матери.
Если матрица "Влюбленного беса" состоит из диады.
Два влюбленных героя: Павел и Варфоломей.
Семья вдовы: мать и дочь.
Сон: две звездочки, две золотых рыбки.
То в основании "Пиковой дамы" положена уже триада: три карты: тройка, семерка, туз; треугольник героев: Германн, графиня и Лиза; три игрока, посвященых в тайну Сен-Жермена: графиня, Чаплицкий и Германн, "три злодейства на душе" Германна.
В чем разница между парой и тройкой?
Диада, положена в основание всей христианской теологии.
В комментарии к "Пармениду" у Плотина можно прочесть, что он мыслит божественное Единое как в себе различённое единство двух начал: Ничто и Бытия, как чистой актуальности. Слияние Ничто и Бытия в Едином и есть бытие Бога. Таким образом, следуя за философом, мы видим, что на стадии диады мир раскрыт и способен к творению и развитию.